Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

— Так я не виню тебя ни в чём, моя желанная, — ласково сказал я, — виноват и я нисколько не меньше тебя. Оба хороши, — рассмеялся я, и Е.П.М. впервые за вечер улыбнулась.

На следующий день я сказал академику Сушкину[34], что не прочь съездить на гору Богдо[35] даже на свой счёт для поисков яиц стегоцефалов — такой проект обсуждался ещё летом, но не достали денег.

Пётр Петрович высказал опасение, что поздно.

— Ничего, на юге ещё не будет холодно, впрочем, и лучше, если в этих жарких степях будет прохладнее.

Сушкин не только охотно согласился (он в то время как раз работал над стегоцефалами с Богдо), но и выхлопотал мне 50 рублей на «полевое довольствие». Ферсман[36]  в качестве и. о. непременного секретаря подписал решение Президиума, и я получил 50 рублей (билет без плацкарты туда и назад стоил 36 рублей). Такова была Академия наук СССР в 1926 году.

Через три или четыре дня я уехал после бешеного прощания со мной Е.П.М.

Тёплое начало осени на Баскунчаке, упорная работа с утра и до темноты на склонах горы Богдо под постоянным чистым и сухим ветром, в запахе полыни и нагретого камня, переборка тысяч плит известняка. Уютный дом в патриархальной семье, где меня приняли как родного. Правда, спасаясь от блох, я ввинтил четыре крюка в потолок веранды и подвесил на верёвках крышку топчана, на которой устроил свою постель.

Каждый вечер, раздеваясь донага, я забирался наверх и зато спал как бог, никем не тревожимый, покачиваясь, под свист ветра, залетавшего на веранду.

Ел тоже как бог — огромная чашка великолепных помидор плюс такая же чашка свинины + стакан водки. Свинина — такую сейчас не ест никто! Сколько угодно арбузов и огурцов — те и другие три рубля воз на базаре в Верхнем Баскунчаке.

За месяц такой здоровой жизни я поздоровел, как бык, поправился от всех излишеств и автомобильной работы, и месяца любви Е.П.М.

Я пробыл ещё дней десять сверх месяца с неохотой расстаться с просторами Баскунчакской, плоской, как тарелка, степи и своим орлиным уединением на склонах одинокой горы Большое Богдо, но холод становился всё сильнее, напоминая о необходимости возвращаться, и в октябре я вернулся в Ленинград, уже хмуровато-дождливый.

Верный обещанию, я не увиделся с Е.П.М. больше, но судьба ещё раз свела нас поздней весной 1927 года, когда я неожиданно проезжал на почтовом через город Никольск, родину Е.П.М.

Я знал, что она уехала туда ещё в апреле, знал адрес (через Тихона) и не мог удержаться, чтобы не зайти к ней. Я застиг девушку в большом пустом доме (родителей почему-то не было — не помню, что она мне сказала).

Мы очень немного поговорили, потом я посадил её на свой тарантас, и она немного проводила меня за город (я ехал в Вахнево на р. Шарженьге), пела свои любимые старые романсы. Из них помню «Дорогой длинною, погодой лунною...» и «Ты едешь пьяная, ты едешь бледная...». Потом мы расстались на повороте.

Увлечённый раскопками, первым большим успехом в открытом местонахождении стегоцефалов в Большой Слудке на Ветлуге и деревне Вахнево на Шарженьге, я был совершенно счастлив, но судьба уже готовила мне новые превратности с Афродитой — новый и роковой дар — Люду, хотя до этого мне пришлось испытать ещё одно приключение (в 1927 году) со старухой-хозяйкой. А в Ленинграде меня ждали белые ночи, мой новенький «Харлей» и подножка судьбы в виде Люды.

Небольшая история о «старухе».

В 1927 году я ездил в свою вторую в жизни очень  успешную палеонтологическую экспедицию — на Север, где открыл местонахождение стегоцефалов. Самый далёкий маршрут в конце экспедиции был недолгий, я уже закончил раскопки (всего ассигнований было 1200 руб.). Мой поход на реку Лузу в урочище Чёрный Бор, где также были выходы пермфауны[37]. Я ехал на лошадях по маршруту Коржа[38] — Лальск[39] — станция Луза и застрял на несколько дней в Лальске из-за проливных дождей, ливших неделю без перерыва.

Ямщик отвёз меня в дом, где он обычно останавливался, — старинный дом бывшего шорника. В Лальске — крохотном (тогда) городишке никакого квартирного кризиса не было, и дом был в полном владении вдовы шорника, устроившей в его огромном дворе нечто вроде склада для приезжавших знакомых ямщиков и тем промышлявшей.

Дом был большой, двухэтажный (собственно, со светёлкой наверху, как обычно на севере), за высокими гладкими воротами. Хозяйка — очень строгая, как сказал ямщик, показалась мне (тогда мне было 20 лет) неказистой старухой с выступающими скулами, лицом с морщинами (на мой взгляд), в тёмном, монашеского вида платке (в доме было ещё много икон). Ко мне она отнеслась приветливо, поместила в верхнюю светёлку, кормила (всё за плату, конечно) и согласилась, чтобы я прожил у неё несколько дней, пока установится погода для исследования отложений из глин у самого уровня воды — нужно было, чтобы породы более или менее высохли.

Дома я отдыхал, разговаривал с хозяйкой, удивлялся её грудному чистому голосу, оживлённому блеску глаз. В доме никого, кроме её племянницы — тощей белобровой скучной девочки, не было. Дочка хозяйки была замужем за железнодорожником на станции Луза, как она мне рассказала.

На второй день с утра всё то же серое небо, постоянная туманная пелена и частые завесы унылого прямого дождя. Я попросил у хозяйки что-нибудь почитать. Она сказала, что где-то был комплект «Нивы»[40], и мы пошли на лестницу против моей светёлки, где в получердачных клетях стояли какие-то запылённые шкафы, а на них вороха всякого хлама. Хозяйка велела мне подставить табуретку, сбросила сапоги, в которых только что выходила на двор, и полезла наверх, поднимаясь на цыпочки и передавая мне какие-то старые псалтыри и ветхие коробки, которые я складывал рядом на полу.

Нагибаясь и поднимаясь, я как-то внимательно посмотрел на её ноги и поразился. Как ни юнец я был тогда, но безупречная красота её стройных ног с гладкой юной кожей была мне понятна и заставила залюбоваться.

— Ты чему удивился? — спросила она, протягивая мне очередную пачку хлама, которую я не взял сразу.

— Очень ноги у вас красивые! — сказал я, смутившись.

— Вот ещё что выдумал! — не очень сердито сказала она и отвернулась к шкафу.