Порох непромокаемый: Повести, рассказ. - Александр Васильевич Етоев

— Это не товар, это валенки.

— Я про них и спрашиваю: почем?

— Нипочем, — ответил Щелчков. — Это мы хозяина ищем. Кочубеев его фамилия. Первый ряд, четвертое место. Мы их на Фонтанке нашли.

Рука спряталась, за бочкой что-то забулькало. Рядом, на соседнем прилавке, дремало свиное рыло. Толстый дядька в кровавом фартуке затачивал тесаком спичку. Он ее заточил как гвоздик и раскрыл свой просторный рот. Бульканье за бочкой не утихало.

Мы стояли и не знали, что делать — уходить или подождать еще. Наконец бульканье прекратилось. Снова показалась рука: на этот раз она возникла над бочкой, ухватила пальцами огурец, повертела его и спряталась. Теперь за бочкой уже не булькало, а хрустело.

— Пошли отсюда, — сказал Щелчков и потянул меня вдоль ряда на выход.

Но не сделали мы и пяти шагов, как услышали сзади смех:

— Кочубеев его фамилия, — пробивались сквозь смех слова. — Первый ряд, четвертое место. Бегония, эй, ты слышал? Тумаков, Вякин, вы слышали?

Мы остановились и обернулись.

Над бочкой, как пожарная каланча, возвышался очень тощий субъект, похожий на скелет человека. Человека, который смеется. Руками он держался за бочку, а зубами — за слюнявую папиросу, пыхтящую ядовитым дымом.

— Всю жизнь здесь огурцами торгую, а такого чудного дела... — шепелявил он, тряся папиросой и частями своего тщедушного организма. — Бегония, генацвали, вах! Ты про бумеранг знаешь?

Толстый дядька за прилавком с мясопродуктами кончил колдовать зубочисткой и нехотя повернулся к тощему.

— Ась? — спросил он коротко, по-восточному.

— Видишь пацана с валенками? — Тощетелый показал на Щелчкова. — Это тот самый валенок, который с того мужика свалился, которого ты за шкирку тряс, который ты за крышу забросил.

— Не-э-эт, этот не тот, тот один был, а этот два, — ответил тощему толстый.

— А ты спроси у этого пацана, тот он или не тот. — Тощий обошел бочку и, пожевывая свою папиросу, вприплясочку направился к нам. По пути он выудил огурец из бочки и заложил его себе за правое ухо.

Щелчков вынул валенки из-под мышки и убрел за спину. На всякий случай, чтобы не отобрали.

— Первый, говоришь, ряд? — Верзила подошел к нам. — Фамилия, говоришь, Кочубеев? — Тощий переломился в поясе, и голова его вместе с кепкой оказалась за спиной у Щелчкова. Щелчков съежился; с огурца, который прятался у верзилы за ухом, капало ему на затылок. — Бегония, это тот! — закричал он вдруг, словно резаный. — Я же говорю: бумеранг. Ты его туда, он — обратно. И еще с собой приятеля прихватил.

Вокруг нас уже толпились зеваки.

Длинный выдернул из человеческой гущи какого-то тугоухого дедушку и орал ему, размахивая руками:

— Витька-то наш, слышь, приболел — может, съел чего-нибудь несъедобное, может, кильку, может, ватрушку, может, голову себе отлежал, когда ночевал на ящиках. Ну а этот, ну которого валенок, заявился, понимаешь, как хорь, и раскладывается на Витькином месте...

— Ёршики, они для навару, — кивал ему тугоухий дедушка, и в голове у него что-то скрипело.

— Я ему говорю: погодь. — Тощетелый поменял слушателя и рассказывал уже какому-то инвалиду на самодельном металлическом костыле. — Это что же, говорю, получается: для того Витёк травился гнилой ватрушкой, чтобы всякий залетный хорь покушался на его законное место? И бумажку, говорю, мне не тычь, человек, он, говорю, не бумажка, даже если у него бюллетень. Крикнул я тут Вякина с Тумаковым, крикнул я тут Бегонию...

— Который? Этот? С прыщом? Или длинный, который в кепке?

— Ворюгу поймали... двух. Один на шухере стоял, на углу, другой колеса с автомобилей свинчивал. А эта бабка, вон та, с корзиной, на Таракановке этими колесами спекулировала...

— Бабку они с балкона скинули, хорошо, был первый этаж...

— Против ветру оно конечно, против ветру только в аэроплане...

Скоро все это мне надоело. Народ нервничал и ходил кругами, болтая всякую чепуху. Инвалид уже размахивал костылем, выбирая из толпы жертву. Тугоухий дедушка улыбался; он рассказывал, как солить треску. Тощий, одна нога босиком, державу в руке лохматый полуботинок и объяснял на живом примере особенности полета валенка. Кто-то спорил, кто-то смеялся, кто-то громко жевал батон. Тихая, убогая собачонка болталась у жующего под ногами и слизывала с асфальта крошки.

Я тыкнул Щелчкова в бок, но это уже был не Щелчков, а какой-то гражданин в шляпе. Он странно на меня посмотрел, но тыкать в ответ не стал — наверное, не хотел связываться.

Щелчков куда-то исчез и объявился только через минуту; в руке у него был огурец, зато валенков почему-то не было.

— Я его у кощея выменял. — Он ткнул огурец мне в нос. — На валенки, пропади они пропадом. На, кусай половину.

— Не буду, — сказал я, морщась. — От него ухом воняет.

— Как хочешь, — сказал Щелчков и сунул огурец в рот.

Сунул и тут же вынул.

Глава третья

СПИЧЕЧНЫЙ КОРОБОК С РАКЕТОЙ

У стенки на газетной подстилке лежал скромный спичечный коробок с космической ракетой на этикетке.

Коробок лежал не один. Рядом с ним на той же газете расположились, тесня друг друга, кучки гвоздиков, шайб, шурупов, маленькие моточки проволоки, лампочки со сгоревшей нитью, горка пластиковых пробок от бутылок из-под шампанского, заводная курочка-ряба, мутный полосатый стакан, деревянная подставка для чайника в виде профиля Пушкина-лицеиста и прочие чудеса и диковины.

Но ни Пушкин, ни железный свисток нас не интересовали. Мы видели одну лишь ракету, ласточкой летящую среди звезд. И гордую надпись «СССР» на ее красивом боку.

У Щелчкова такой этикетки не было. Были с Белкой и Стрелкой, с первым искусственным спутником Земли, с Циолковским было четыре штуки, а вот просто с ракетой не было. И у меня не было.

Я бросился к коробку первым. Шаг у меня был шире, и руки длиннее, чем у Щелчкова, на целых два сантиметра. Я расставил руки крестом, заслоняя от Щелчкова газету. Я забыл, что такое дружба. Я забыл, что он мой сосед и мы сидим с ним за одной партой. Я забыл, что я ему должен за три контрольные по русскому языку. Я забыл, что прошедшим летом брал у него сачок и удочку. Я забыл, где я живу. В каком городе и на какой