Ручной монстр и Огненная сестра - Аня Свободная

мне было страшно — она ласкала меня, чтобы я вспомнила, что прикосновение может быть хорошим. Когда ей было тяжело — я ласкала её, чтобы она почувствовала, что может быть слабой. Это не было «сексом» в обычном смысле. Это было возвращением тела себе. Возвращением права хотеть. Права чувствовать. Права кончать без стыда и без цепи.

Но Лиза была огонь и в ненависти. Когда в декабре 2032 я позвониле ей и сказала, что еду к нему, она закричала на меня:

— Что?! Аня... ты с ума сошла?! К монстру?! После подвала, клетки, разрядов тока, насилия, унижения?! Он тебя сломал! Я держала тебя ночами в Берлине, когда ты кричала, когда три раза умирала внутри! Не езди! Клетка новая будет! Невидимая! Предательство это! Твоё! Я не отпущу! Уедем вместе куда угодно! Только не к нему! Монстр он! Вечно!

— Лиза... это мой выбор. Я увидела человека после монстра. В книге, в письме… Еду увидеть сама. Если он монстр — уеду. Но попробовать надо. Не ради него — это нужно мне.

Лиза кричала, рыдая:

— Выбор?! Предательство! Монстр хороший теперь?! Нет! Не езди! А иначе — я больше не подруга!

Лиза бросила тогда трубку и не отвечала на звонки почти год. Первый разговор после 11 месяцев молчания произошёл 15 ноября 2033 года.

За эти 11 месяцев я писала и звонила ей много раз — почти каждую неделю. Она никогда не отвечала. Ни на одно сообщение. Ни на один звонок. Полная тишина. Наконец, 15 ноября 2033 года от Лизы пришло короткое сообщение: «Я готова говорить. Но не о нём».

Я набрала Лизу вечером. Сердце колотилось так, что закладывало уши.

Когда она ответила, камера включилась. Я увидела её лицо — осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. Она явно не спала ночами последнее время.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.

— Лиза… Ты... ты всё-таки ответила. После одиннадцати месяцев.

Голос Лизы был хриплый, дрожащий от ярости, боли и усталости:

— Я получала все твои сообщения. Все звонки. Я видела, как ты звонишь. И я... я не могла ответить. Я не могла даже смотреть на твой номер. Потому что каждый раз, когда я видела «Аня», у меня внутри всё разрывалось. Я думала, что потеряла тебя навсегда. Что ты умерла для меня.

Я заплакала сразу. Слёзы полились горячие, без остановки.

— Лиза... прости меня. Я писала... я звонила... я так боялась, что ты меня совсем отвергла...

Голос Лизы сорвался:

— Отвергла?! Ты поехала к нему! К человеку, который держал тебя в подвале 280 дней! Который пытал тебя током! Который заставлял тебя говорить «спасибо» после изнасилования! Ты предала меня! Ты предала всё, через что мы прошли вместе! Я собирала тебя по кусочкам, Аня. Я не спала ночами, потому что ты кричала. А ты... ты поехала к нему. Добровольно. Как будто ничего не было.

Она плакала. Я видела, как слёзы текут по её щекам. Она вытирала их кулаком, но они всё равно лились.

Лиза продолжила — уже тише, но с такой болью, что у меня разрывалось сердце:

— Я думала, ты умерла внутри. Я думала, я тебя потеряла навсегда. Я не могла ответить, потому что боялась услышать твой голос и понять, что ты действительно выбрала его. Что ты считаешь себя счастливой с ним. Что ты уже не кричишь ночами так, как раньше. Это было бы хуже всего — потому что тогда мне пришлось бы признать, что монстр смог стать кем-то другим, а я всё ещё не готова это принять.

Я едва могла говорить. Голос дрожал:

— Лиза... я помню всё. Каждый день. Но я... я должна была понять сама. Я должна была увидеть…

Голос Лизы сорвался, она почти кричала, но тихо:

— Увидеть?! Что ты хотела увидеть?! Каково это — жить с человеком, который подключал тебе ток к соскам?! Который тебя насиловал?! Ты сошла с ума?!

Она плакала. Я видела, как слёзы текут по её щекам. Она вытирала их кулаком, но они всё равно лились.

— Лиза... я помню всё. Каждый день. Но... я увидела его. Он не тот человек. Он плачет. Он боится меня. Он... изменился. Я должна была попробовать. Я не могла жить с этим вопросом внутри.

Лиза долго молчала. Потом сказала совсем тихо, почти шёпотом, но каждое слово резало как нож:

— Если он хоть раз... хоть пальцем тебя тронет... если ты снова заплачешь из-за него... я прилечу и заберу тебя. Даже если ты будешь кричать, что не хочешь. Я не отпущу тебя туда снова. Я не потеряю тебя ещё раз.

Она вытерла лицо и добавила уже чуть спокойнее, но всё ещё с дрожью:

— Я люблю тебя, дура ты моя. Больше жизни. Но сейчас мне очень больно. Я не знаю, как с этим жить. Я не знаю, как радоваться за тебя, когда ты с ним.

Я плакала навзрыд:

— Я тоже тебя люблю. Прости меня... прости, что причинила тебе такую боль.

Лиза кивнула, но глаза были полны слёз:

— Я пока не могу говорить нормально. Мне нужно время. Но я на связи. Если что-то будет не так — звони в любой момент. Днём, ночью. Я прилечу. Сразу.

Она отключилась первой. Я сидела на террасе и плакала долго. Алехандро вышел, сел рядом и просто молчал. Он всё слышал.

Это был наш первый разговор после 11 месяцев молчания. Тяжёлый. Разрывающий. Но он положил начало тому, что Лиза начала постепенно возвращаться в мою жизнь.

Когда Лиза была у нас впервые — в июле 2034 года, — она всё ещё ненавидела Алехандро так сильно, что воздух вокруг неё казался горячим. Она приехала на неделю, чтобы посмотреть на Лусию, которой тогда было всего два месяца, и чтобы убедиться, что я не сошла с ума, вернувшись к нему. Она не говорила мне этого прямо, но я видела в её глазах: она ждала трещины. Ждала, что он сорвётся. Ждала, что я закричу и попрошу помощи.

Лиза прекрасно понимала, что её тело — красивое, сильное, молодое — не может не притягивать взгляд мужчины. И она использовала это сознательно. Не чтобы соблазнить его, конечно. А чтобы поймать. Чтобы увидеть, как именно он смотрит. Чтобы доказать — мне, себе, всем — что он не изменился. Что под маской отца и мужа всё ещё сидит