Ручной монстр и Огненная сестра - Аня Свободная

— Да… вот так… сильнее, — хрипло выдыхает она, прижимая его голову к груди ещё жёстче.

Тело её напрягается, сосок твердеет под его зубами. Он переходит ко второму соску. Лиза уже не сдерживает стоны — короткие, злые, почти рычащие. Она прижимает его голову к своей груди сильнее, заставляя брать ещё жёстче.

— Ещё… сильнее… да, вот так…

Только когда её стоны становятся совсем отрывистыми, она резко тянет его за волосы вниз.

— Ниже.

Он опускается. Целует внутреннюю сторону бедра — сначала осторожно, потом смелее. Язык скользит выше — по складкам, по клитору. Она выдыхает сквозь зубы, сжимает его волосы сильнее. Он лижет — медленно, глубоко, жадно, но осторожно. Входит языком, посасывает клитор. Лиза стонет — коротко, зло, почти рычит. Но она хочет большего.

Она снова тянет его за волосы вверх, смотрит ему в глаза и хрипло выдыхает:

— Хватит. Ложись.

Он ложится на спину. Лиза быстро достает презерватив, разрывает упаковку зубами и надевает на него одним уверенным движением. Затем садится сверху — медленно, очень медленно, сантиметр за сантиметром.

— Не кончай, пока я не разрешу.

Когда он полностью входит в неё, она выдыхает и начинает двигаться — сначала глубоко и размеренно, потом всё быстрее и жёстче. Руки упираются ему в грудь, ногти оставляют красные полосы. Она двигается резко, почти агрессивно, словно одновременно и берёт, и наказывает.

Кончает первой — выгибается, почти рычит, впивается ногтями ему в плечи. Тело её сжимается вокруг него в сильных спазмах. Только тогда она хрипло выдыхает:

— Теперь можно.

Он кончает почти сразу — сильно, молча, выгнувшись под ней. Глаза закрыты, губы чуть приоткрыты.

Лиза ещё несколько секунд сидит на нём, тяжело дыша. Потом слезает, ложится рядом и ударяет его кулаком в грудь — легко, почти ласково:

— Блять… ты мне нравишься. И это меня бесит до чёртиков.

Он поворачивается к ней, осторожно обнимает. Она не отталкивает. Просто лежит, прижатая к его груди. Потом протягивает руку и берёт мою ладонь.

Мы лежали втроём. Молча. Только дыхание и стук трёх сердец.

Война внутри Лизы.

Лиза никогда не говорила об этом вслух — ни мне, ни ему, ни даже себе. Но я видела, как этот конфликт разрывает её изнутри каждый раз, когда она прилетала.

Внутри неё шла настоящая война.

Одна часть Лизы — та, что теперь лежала с нами в одной постели, та, что только что жёстко и жадно брала Алехандро, та, что любила меня до дрожи, — хотела верить. Хотела сказать: «Он изменился. Он отец Лусии и Ивана. Он режет манго для моей Ани. Он плачет по ночам. Он развивает Anya-280. Он полезный монстр».

Эта часть хотела ослабить трос. Хотела позволить ему дышать. Хотела сказать себе: «Я могу отпустить. Хотя бы чуть-чуть».

А другая часть — та, что создала «базу монстров», та, что каждую ночь читала новые карточки и новые истории подвалов, — кричала «нет». Громко. Жёстко. Безжалостно: «Если ты отпустишь его — ты предашь всех, кто ещё сидит в клетках. Если ты поверишь ему — ты дашь надежду другим монстрам. Если ты скажешь “он изменился" — ты откроешь дверь монстру. А когда дверь открывается перед монстром, кто-то новый обязательно окажется в темноте».

За годы работы с базой она научилась главному: монстры не меняются. Они могут только притворяться. Любое послабление — это предательство тех женщин, которые всё ещё кричат в подвалах. Единственный надёжный способ защитить возможных жертв монстра — держать его на очень коротком тросе. Или лучше вообще за решёткой.

Именно поэтому она ненавидела себя за нежность. За то, что рука сама тянется к его волосам. За то, что улыбается, когда он тихо мурлычет под её ладонью. За то, что радуется, когда он держит Ивана на руках. За то, что ей хорошо, когда он здесь — с нами, с манго, с кошками, со мной. Она знала, что это идёт вразрез со всем, чему она научилась, вытаскивая женщин из ада.

Но она ненавидела себя и за то, что не может простить. За то, что красная метка остаётся. За то, что по ночам всё ещё думает: «Лучше бы он сидел пожизненно. Там хотя бы гарантия». Она знала, что это жестоко.

Но остановить эту войну внутри себя она не могла. Она держала в одной руке ненависть — как нож, которым можно убить. А в другой — любовь — как руку, которую нельзя отпускать. И не отпускала ни то, ни другое.

Это не противоречие. Это — Лиза.

Гордость, которой не будет.

Однажды вечером, в конце октября, Лиза сидела на краю кровати, поджав ноги. Я устроилась напротив в кресле-качалке, медленно укачивая уснувшего Ивана. Лусия уже давно спала в своей комнате.

Днём я получила очередное длинное голосовое сообщение от матери — она снова говорила о «стыде перед людьми» и о том, как ей «больно смотреть на фотографии внуков», потому что на этих снимках они рядом с человеком, который когда-то едва не уничтожил её дочь. Для мамы это выглядело как чудовищная, невыносимая картина: зло не только осталось безнаказанным, но и получило всё — любовь, семью, детей, радость. Каждый раз, глядя на Лусию и Ивана, она видела не просто внуков, а живое доказательство того, что мир устроен неправильно.

После этого я почти весь вечер была молчаливой и задумчивой.

Лиза наконец не выдержала и тихо сказала:

— Знаешь… иногда я думаю, если бы твои родители были хоть чуть-чуть умнее и гибче, они бы сейчас не мучились, а гордились тобой. По-настоящему гордились.

Я подняла глаза, не переставая покачивать сына.

Лиза продолжила чуть мягче:

— Ты пережила такое, от чего большинство людей либо сломались бы навсегда, либо озлобились до конца жизни. А ты не просто выжила. Ты взяла самого страшного человека в своей жизни и превратила его в мужа и отца твоих детей. Ты построила любовь и семью там, где обычный человек увидел бы только кровь и ненависть. Ты простила не потому, что тебя заставили, а потому, что сама так решила. И теперь растишь Лусию и Ивана в тепле и безопасности, а не в вечной травме.

Она сделала небольшую паузу и добавила уже серьёзнее:

— Это уровень силы, до которого большинству никогда