Возвращение Синей Бороды - Виктор Олегович Пелевин

– Это далеко?

– Нет. Кусты пройдете, увидите…

Он дает Голгофскому телефон.

– Не звоните до того, как решите уехать. Общение может занять… некоторое время. День или два.

– Почему?

– Жанна не всегда идет на контакт сразу. Но у вас проблем быть не должно. Как закончите, свяжемся. Я пришлю за вами машину.

– Там правда дрессированные аллигаторы? – спрашивает Голгофский.

Роберт смеется.

– Нет, – отвечает он. – Они бы здесь долго не протянули. Аллигаторов нет, но опасайтесь змей.

Машины агентства исчезают в облаке пыли. Вдохновленный напутствием, Голгофский бредет в заросли, высоко поднимая ноги.

Дороги в прямом смысле нет – прежняя грунтовка сменилась двумя еле видными в кустах колеями. Понятно, почему Роберт высадил его у ворот. Машина здесь не пройдет – надо заново прорубить просвет в зеленой стене…

Отгибая ветки, Голгофский осторожно пробирается вперед – и глядит под ноги, чтобы не наступить на змею. Он ожидает приключений, но стена зарослей кончается всего через несколько метров.

Дальше – пустошь, но уже цивилизованного вида (на траве заметны следы газонокосилки). За ней – заполненный черно-зеленой водой ров. Деревянный подъемный мост. Запертые ворота и высокий частокол.

Тревожное, почти пьяное ликование проносится через душу Голгофского. Зрелище разбудило в нем французского полевого командира пятнадцатого века – его губы бормочут со странным и резким прононсом:

– Palisade? Bastide? Boulevard?

Но через несколько шагов он понимает, что перед ним не просто укрепленный блок-пост.

– Camp retranché!

Да, именно так. Укрепленный лагерь Столетней войны, обнесенный частоколом и рвом. Место, где можно подолгу жить. Голгофский подходит к воротам и читает надпись на стяге, растянутом между двумя рыцарскими копьями:

CI SE FORGE LA RUINE D’ENGLETERRE![13]

На глаза Голгофского наворачиваются слезы. Он не просто счастлив – ему кажется, что он попал в рай.

Но у райского сада есть стража. За кольями палисада стоят несколько темнокожих женщин. На них армейский хаки, но в руках – арбалеты. Голгофский знает, на что способно это страшное оружие, и останавливается.

– Qui va là? Parle! Donne le mot, ou je tire![14]

От Голгофского требуют пароль… Американец ничего про это не говорил. Впрочем, откуда Роберту знать пароль? Его же не было тогда… С нами… Голгофский роняет слезу и кричит в ответ с тем же резким старинным выговором:

– La Pucelle! Dieu soit loué![15]

Он помнит, как кричал эти же слова шесть веков назад у похожего частокола. Темнокожие девушки на палисаде опускают оружие.

– Entrez, frère d’armes. La Pucelle nos guide! Dieu soit loué![16]

Ворота открываются. Голгофский рефлекторно сводит пятки, чтобы пришпорить коня – и вспоминает, что спешился еще шесть веков назад… Проходя через ворота, он не сдерживается и кричит:

– Vive le Roi! En avant pour Orléans![17]

Когда охрипший от боевой гари де Рэ впервые издал этот клич, дофин не был еще коронован в Реймсе. Но Жанна уже тогда звала его королем, и де Рэ вслед за ней.

Он среди своих…

* * *

Голгофского сопровождают две черные амазонки с мачете на поясах. Он идет за ними не спеша и смотрит по сторонам.

За частоколом – множество деревянных кабинок, разбросанных вокруг большого двухэтажного дома. Сердце Голгофского в очередной раз замирает – он видит на главном здании косую вывеску:

CAMP PUCELLE[18]

Оглядевшись, он начинает понимать, куда попал. Прежде здесь был детокс-центр: что-то из среднего ценового диапазона, умеренно йогическое, с уклоном в колонику – банально, но прибыльно…

Это понятно по множеству сохранившихся стендов с изображениями чакр, меридианов и энергетических каналов. От главной аллеи отходят дорожки с указателями «to colonic rooms». Голгофский видит детокс-кабинку крупнее остальных с надписью «Angel of Water» и глубокомысленно замечает, что детокс вполне мог сопровождаться отправлением каких-то эко-ритуалов…

Йогические мандалы, похоже, теперь используются как мишени – они покрыты следами арбалетных болтов. Чакры продырявлены весьма кучно, и сердце де Рэ в очередной раз тает в груди Голгофского. Les pucelles sçavent tirer, по-французски думает он (или Жиль?). По-любому это правда: стрелять девы умеют.

И вот он на пороге главного дома. Одна из сопровождающих креолок открывает дверь, и Голгофский ощущает волну горьковатого дыма – жгут какие-то травы, смешанные с ладаном.

Внутри – большое пустое пространство. В центре – круг из просыпанной соли диаметром примерно в четыре метра («две туазы», щелкает в голове у Голгофского). В центре круга – двухметровый золотой крест. Вокруг – двенадцать красных свечей. На земле разложено множество предметов.

Здесь золотые монеты и железные ключи на цепочках. Черные бусы, круглое зеркало в раме, свежесрезанные зеленые ветки и воткнутые в землю стальные иглы. Маленький гробик (как бы для хомячка, подмечает Голгофский, младенчик в такой не влезет). Почему-то здесь же лежит поляроидная камера.

Но главное, что притягивает внимание – это четыре статуи, стерегущие стороны света. Восприятие Голгофского здесь как бы расщепляется: историк XXI века видит Барона Самеди (череп из белого фарфора в черных очках и лоснящемся цилиндре, поднятый на шесте от пугала) и вспоминает фильм про Джеймса Бонда. Жиль де Рэ глядит на деревянных женщин – и узнает в одной Маргариту Антиохийскую, попирающую красного дракона, а в другой Клару Ассизскую (у нее лампада в руке и нежное юное лицо).

Четвертая статуя – сидящая напротив Барона Самеди Мария Магдалина в синем плаще с золотой каймой. У ее ног такой же череп, как тот, что скалится под цилиндром Барона Самеди. Жиль де Рэ недоумевает, почему кувшин с маслом у ног Магдалины заменили на череп – но отмечает странную красоту этой симметрии, на которую отзывается его сердце…

Голгофский чуть не падает в обморок – так необычно сочетание этих разнородных восприятий, разделенных шестью веками, но столкнувшихся в одном сознании.

Он, наверно, еще долго глядел бы на алтарь – но тут в стороне раздается вежливый кашель. Голгофский поворачивается – и видит кресло на колесах, стоящее в полутьме. В нем сидит пожилая темнокожая женщина с бритой наголо головой. На ней военные галифе с красными лампасами и черный китайский френч.

– Жанна, – шепчет Голгофский.

– Жиль…

Голгофский не объясняет, как именно он узнал Жанну. Собственно, узнал ее пробудившийся де Рэ – но по каким признакам, непонятно. Наверно, по галифе, пошутит потом Роберт.

Они обнимаются. Оба взволнованы до слез. Жанна просит его встать за спинкой своего кресла и прокатить ее по территории – она может ходить, но в кресле ей комфортнее. Вместе с ними на прогулку отправляется секретарша Жанны – еще одна креолка в камуфляже.

Жанна говорит на правильном французском с легким креольским акцентом – так, как изъясняются образованные жители Гаити из верхнего класса (иногда, когда она отвлекается, проскальзывает какой-нибудь креольский оборот или старофранцузское слово).

Голгофский понимает все.

Жанна