Психопомп. Невозможное возвращение - Амели Нотомб

Когда я путешествовала по лесам Амазонки, я отыскала местный орнитологический справочник. Я стала его листать, и у меня голова пошла кругом. Он был в пятнадцать раз толще своего европейского аналога. Непонятно, как эта команда орнитологов умудрилась зарегистрировать столько видов, тем более что, как сказано в предисловии, многие наверняка ускользнули от их внимания. Завораживало даже не так количество тамошних птиц, как их облик. На каждой странице я встречала все новых и новых грозных воинов, наводящих страх не только своей окраской. Особенно меня поразило, что зачастую самцы и самки совершенно между собой не похожи. Я преклоняюсь перед исследователями, которые сообразили, что они вообще имеют отношение друг к другу. Как не изумляться такому многообразию летучего племени!

Целый ряд южноамериканских геоглифов изображает птиц. Если их цель – показать небесным божествам наших земных божеств, то выбор птицы более чем уместен.

С тех пор как я начала писать, у меня птичий распорядок дня. Я просыпаюсь все раньше и раньше и сразу принимаюсь за дело. Где это видано, чтобы птица не проснулась на рассвете и сладко проспала все утро. Так и я не даю себе поблажек. В моей жизни бывают малые и большие миграции. У меня сезонный биологический ритм. Когда я заселяюсь где-то в гостиницу, я вью гнездо.

Какая я птица? До распространения фотографии орнитология была кровавой бойней. Европейские орнитологи отправляли в дальние края своих посланцев, чтобы те доставили им экземпляры каждого вида. Требовались тушки в хорошем состоянии, что делало отстрел птиц еще более сложным. Один такой ловец в Китае решил обратиться за помощью к местному охотнику, чтобы тот добыл ему какую-то особо редкую птицу. Охотник принес ее ощипанной. Только заметив досаду европейца, он понял, что тот просил поймать птицу не для еды. Китаец в себя не мог прийти.

Чтобы тушки не протухли во время долгого плавания, ловцы освоили искусство таксидермии. Они стали делать чучела птиц, изуродованных неумелыми выстрелами. Некоторые додумались создавать несуществующих птиц из частей тела разных видов, в зависимости от степени повреждения реальных экземпляров.

Между ними происходили обмены:

– У меня есть туловище шлемоносного казуара в приличном состоянии. У тебя не найдется подходящих крыльев?

Орнитологи в Европе глазам не верили, получая фантастически несуразных птиц. Они щедро платили добытчикам и приглашали друзей в свои кунсткамеры полюбоваться на птицу-секретаря с крыльями колибри и когтями баклана.

Когда на смену браконьерству пришла фотография, бессмысленные убийства птиц наконец прекратились, а коллекционеры обнаружили жульничество.

Если я птица, то, наверно, одна из таких диковинок, созданных ловцами-обманщиками: шлемоносный казуар с крыльями трясогузки и когтями ушастого козодоя. Мне всегда немного не по себе, когда я позирую фотографу, но к моему дискомфорту неизменно примешивается благодарность: фотография послужит надежным доказательством моего существования, не нужно будет делать из меня чучело.

Как можно догадаться, я не останавливаюсь на достигнутом. Великая миссия птицы – совершенствовать в себе дар психопомпа. Пока что я пребываю на любительской стадии. Я еще не сказала свое последнее слово.

Невозможное возвращение

Никакой материк не станет дрейфовать по собственной воле. До тектонических разломов было одно море и одна суша, единственный остров, носивший имя Пангея. Чужбины не существовало: если долго идти, непременно придешь к своим.

Всякий отъезд ненормален. Мне ли не знать, я всю жизнь уезжала. Мои родители-дипломаты вечно кочевали с места на место, раз от разу сильнее травмируя потомство, которое увозили с собой. И вместо привычки я заработала аллергию на отъезды.

Подростком я поклялась себе, что, когда вырасту, найду идеальное место и больше оттуда не двинусь. В двадцать один год я решила, что этим местом-избранником будет Токио. Все кончилось крахом. Я вернулась в Брюссель в надежде, что он может стать мне домом. Боги отвергли эту очевидную мысль и послали меня в Париж. Я прибыла туда, чувствуя себя птичкой в стране котов. К своему удивлению, я всей душой полюбила опасный город. Брюссель остался как запасная позиция, и я влилась в парижскую суматоху.

Прошло двадцать пять лет, и моя любовь к Парижу победила. Ни в одном месте я не оставалась так немыслимо долго. Скажи мне кто-нибудь в детстве, что я стану оседлой парижанкой, ни за что бы не поверила. Это и значит влюбиться: перед вами внезапно открывается судьба, и вы бросаетесь в нее, не раздумывая, с упоением человека, махнувшего рукой на любые карьерные планы.

И все-таки иногда я уезжаю. Всегда с тяжелым сердцем, надо сказать. И по веским причинам, вроде работы. Не то чтобы у меня было сильно развито чувство долга, просто во мне подспудно звучит негодующий голос: “Ты живешь в Париже и хочешь куда-то ехать?”

Словно говоришь, что живешь в Эдеме и хочешь побывать в Аду.

Уточним: за последние двадцать пять лет я открыла для себя Италию, Амазонию, обнаружила, что существует другое великолепие и ради него стоило стронуться с места. Но все равно – даже перед такими идеальными путешествиями мне хочется пойти на попятный. Чтобы уехать, мне нужно преодолеть любовь не менее мощную, чем инертность.

Напоминание: инертность есть сопротивление предмета внешней силе, побуждающей его к движению. В словарях ее относят к “свойствам”. Позволю себе считать это неточным. Свойство – это что-то вроде гомеровских постоянных эпитетов. Инертность – вещь куда более серьезная.

Всякий отъезд представляется мне насилием. Хотя теперь эти отъезды куда более безобидные, чем в юности: ведь я уверена, что вернусь. Травма сильна настолько, что мое сумеречное нутро не верит в возвращение. Когда Пол Боулз утверждал, что истинный путешественник – тот, кто не уверен, что вернется[32], он явно имел в виду не мой патологический случай: я вовсе не переживаю эту неуверенность с метафизическим достоинством, я самым ужасным образом ее боюсь. Накануне отъезда мне не спится: я слишком поглощена прощанием со своей постелью, платяным шкафом, бытом.

В начале 2021 года Пеп Бени получила премию Нисефора Ньепса[33] за великолепную серию фотографий “Упавший с небес” – рассказ о войне на Тихом океане с позиции Японии. Ей полагалась поездка: два билета на самолет туда и обратно и возможность выбрать любой межконтинентальный рейс “Эр Франс”.

Пеп Бени – важный человек в моей жизни. Эта невероятная женщина-фотограф стала одной из первых моих подруг во Франции, когда я приехала туда несколько десятилетий назад.

Пеп позвонила мне и сообщила великую новость:

– Я выбрала поездку в Японию, а летишь со мной ты.

Паника.

– Думаю, в пандемию это невозможно, увы.

– Знаю. Поедем, как только позволят обстоятельства.

Я выдохнула. В начале 2021 года казалось немыслимым, что когда-нибудь этому кошмару придет конец. Как и многие,