Психопомп. Невозможное возвращение - Амели Нотомб

– И вы вели себя как эти подростки?

– Не совсем. Галдели, выпендривались, кто самую большую чушь скажет. Хотя по сравнению с нынешними юными французами мы были ангелы с крылышками.

Я останавливаюсь послушать одного учителя, он что-то излагает с умным видом перед смирными учениками и величественной панорамой. Понимаю только обрывки фраз:

– Когда мы что-то созерцаем, самое важное […], это вновь обрести гармонию с самим собой.

Подростки слушают, затаив дыхание. Я перевожу Пеп, та бурно восхищается:

– Какой потрясающий учитель!

Если и осталась на свете страна, где сенсей занимает подобающее ему место, то это Япония. Звание это по-прежнему окружено ореолом абсолютного авторитета. Настолько, что его трудно перевести. Сенсей против учителя – все равно что гора Фудзи против самой высокой точки в Бельгии.

В кафешке в ограде храма я приобщаю подругу к радостям кори – колотого или зернистого льда, политого сиропом на выбор. Я предлагаю кори с матча. Нам приносят две гигантские креманки измельченного льда, пропитанного церемониальным чаем, по такому случаю с сахаром. Прямо две маленькие дзэнские копии воображаемых гор. Мы вгрызаемся ложечками в колотый лед, околдованные неповторимой зеленью матча.

– Бесподобно, – изрекает Пеп.

– Самое лучшее прохладительное.

Становится жарко. Мы возвращаемся в рёкан, поваляться часок на татами. Хозяйка спрашивает, не угодно ли нам вечером отведать традиционный ужин. Мы соглашаемся.

Мы идем на другой конец города взглянуть на жемчужину – Рёан-дзи[43], дзэнский храм par excellence. Я не стану пытаться его описать, он описан бессчетное количество раз. Рёандзи – вершина эстетики сибуй, что можно перевести как “терпкий”. Такая терпкость взывает к незримому, необработанному, к тому, что разлито в природе и не бросается в глаза. Носить коричневую накидку на кимоно, есть горькую хурму, пить матча из кружки с острыми краями, стареть, покрываясь морщинами, как древесная кора, изгнать все звенящее и блестящее из речей и поступков значит идти путем сибуй, венца хорошего вкуса.

Задуматься о саде Рёандзи – это присмотреться к гипотезе жизни, которую, наверное, не примешь, но сама вероятность которой очищает душу. В самом деле, можно сбросить с себя все и достичь редчайшей терпкости, терпкости ума – той пустоты, той идеальной эхо-камеры, когда наконец ощущаешь мир таким, каков он есть, не загроможденным нашей внутренней смутой, которую мы в своем тщеславии считаем мыслью. Пустоту в нас стоило бы возделывать, как этот сад.

Пеп замечательно умеет восхищаться. Она садится на берегу каменного моря, смотрит и молчит. Мы не обменялись ни единым словом, я это ценю. Школьных экскурсий под вечер меньше, но нам повстречались несколько классов, они тоже хранили молчание.

Одна моя подруга-немка признавалась, что заплакала, увидев Рёандзи. И добавила: “Это само совершенство”.

Мы возвращаемся пешком. Идти далеко, это хорошо. Шагать в сумерках по Киото легко и просто. Машин немного, никто не собирается наезжать на пешехода, явившегося из Парижа полюбоваться городом. Пеп ведет нас к рёкану по навигатору на айфоне.

Киото – город средней величины и по этой причине попал в американский список городов для испытания первых атомных бомб в августе 1945 года. Его название вычеркнули только потому, что военный министр провел здесь медовый месяц и своими глазами видел окружающее великолепие. Слава богу, г-н Стимсон[44] отправился в свадебное путешествие не в Акапулько.

В гостинице нам накрывают ужин в номере моей подруги. “Дзэнский пир”? Звучит как оксюморон. Бульон из орхидей, горшочки с горными овощами, рыба сырая и рыба вареная – блюд столько, что наши палочки в замешательстве повисают в воздухе.

Во второй половине дня очень парило, сейчас начинается гроза. Окна открыты, мы вдыхаем запах дождя. Достойная приправа к такой еде.

Я прощаюсь с Пеп и иду спать. Лежу на футоне, слушаю ливень. Наслаждение мое не уступает усталости, и я проваливаюсь в сон.

Посреди ночи ко мне в номер влетает Пеп:

– Я слышу какой-то шум.

– Это гром, иди спи.

– Нет, там голоса.

Пеп патологически боится ночного шума. Полусонная, я тащусь в номер подруги. Ничего не слышно.

– Ты что, мне не веришь? – негодует она.

– Верю, конечно.

– Сходи со мной на ресепшен.

Закутавшись в юкаты, мы спускаемся в холл; в роли ночного сторожа – сам хозяин гостиницы. Время час ночи. Хозяин узнает женщин, обвинявших его в покровительстве bedbugs, и хмурится. Он еще не знает, что его ждет. Я перевожу слова Пеп как можно дипломатичнее.

– Моя подруга слышит у себя в номере шум. Кто-то разговаривает совсем близко.

– Я не отвечаю за то, как ведут себя в окрестных домах.

– Подруга говорит, что шумят в вашем заведении.

– Все мои постояльцы спят.

– Моя подруга хотела бы перебраться в другой номер.

При каждом моем слове отельер отшатывается. Это он еще не знает, насколько я смягчаю напор Пеп: у нее любая фраза – объявление войны. Яблочко от яблони недалеко падает – я веду дипломатические переговоры на высшем уровне.

Хозяин, на грани нервного срыва, ведет нас в свободный номер. По дороге Пеп мне заявляет, что ее не проведешь:

– Я высказываю этому типу все, что о нем думаю, а ты переводишь совсем не то, я же вижу!

– Японский язык совсем другой, – отвечаю я сладким голосом. – Например, “жулик несчастный” переводится примерно как “странная договаривающаяся сторона”.

– Да-да, держи меня за дуру!

Новый номер оказывается хуже, чем первоначальный.

– Он надо мной издевается! Ноги моей не будет в этой конуре.

Я перевожу так:

– Моя подруга находила больше очарования в том номере, в какой вы ее поселили сначала. Не могли бы вы показать еще одну комнату, если вас не затруднит?

Сцена повторяется еще дважды. Хозяин заявляет, что свободных номеров больше нет.

– Ну и ладно, – говорит Пеп. – Одеваемся, берем вещи и переезжаем в другую гостиницу.

– В полвторого ночи? – возражаю я.

– И что?

Я набрасываю на себя одежду, и вот мы уже идем по улице Киото посреди ночи. Довольно занятный опыт. Нам попадается несколько пугливых гейш, живых, не сказочных.

Мы выискиваем гостиницы, нас встречают с величайшим изумлением. В этой стране главное – вежливость: нам говорят, что в такое время заселяться нельзя. Мы настаиваем, и нам отказывают еще решительнее.

Два часа ночи, дождь поливает с удвоенной силой, я никогда в жизни не чувствовала себя такой жалкой и несчастной. Сколько нам еще бродить по ночному Киото и получать в каждом отеле от ворот поворот?

Наконец Пеп говорит:

– Ладно, дело дохлое. Давай вернемся в рёкан.

Я не смею кричать “ура”. Отельер, увидев нас, саркастически произносит:

– Что, не нашлось вам другого номера?

– Скажи ему, чтобы катился в…

– Мы очень рады видеть вас снова, уважаемый господин.

Я провожаю подругу в ее изначальный номер. Она прислушивается:

– Шума больше нет. Давай ложиться спать.

Я