Психопомп. Невозможное возвращение - Амели Нотомб

растягиваюсь на татами. Половина третьего, спать мне остается полтора часа. Я измотана, верчусь и так и сяк, нервное возбуждение не дает уснуть. Солнце в Японии встает раньше, чем где бы то ни было, и я встаю вместе с ним. Крепчайший чай стирает усталость. Время писать – и воспоминания этой странной ночи отходят на второй план.

Я прихожу к Пеп позавтракать по-японски и вижу, что юная горничная обращается к ней с придыханием. Чуть ли не кладет еду ей в рот, как гейша. Перевожу ее намеки и мало-помалу понимаю, что произошло: должно быть, хозяин наговорил про нас персоналу всяких ужасов, особенно про ту, что командует. Нетрудно догадаться, что этот человек не пользуется особым расположением тех, кого держит за прислугу. Видимо, ему впервые кто-то надерзил. Если к тому же учесть, что Пеп – иностранка и на вид ей не дашь и тридцати, можно себе представить, в какой ярости был этот деспот. Отсюда и ликование горничных.

Все это я объясняю подруге, и она приходит в восторг:

– Шикарно, в следующий раз еще ему добавлю.

Следующему разу так и не суждено было случиться. Видимо, хозяин велел предупреждать, когда эти две “француженки” будут приближаться к ресепшену, потому что с тех пор мы имеем дело не с ним, а с девушками, боготворящими Пеп.

Дождь перестал, погода стоит идеальная, солнечно и прохладно. Мы идем смотреть Нидзё, древний императорский дворец[45]. Меня в очередной раз поражает, как Пеп умеет восхищаться. Она застывает в экстазе перед картинами и напитывается их великолепием до состояния транса. Осмотр дворца в таком ритме занимает два с половиной часа.

Паркет Нидзё издает знаменитые соловьиные трели, больше напоминающие скрип цикады, чем что-нибудь другое. И все-таки этот особенный звук, который производят наши шаги, – частица волшебства, царящего во дворце.

Мы запрыгиваем в такси:

– К Золотому павильону, пожалуйста.

Подруга моя явно достигла тех высот, когда пора его смотреть. При виде Кинкакудзи ее бросает в дрожь.

– Монах из книжки Мисимы[46] прав, его надо сжечь, – произносит она.

Я созерцаю Золотой павильон, кажется, шестой раз в жизни. Нет ничего лучше, чем смотреть на него в обществе восторженной Пеп. Эйфория заразительна, contact high срабатывает, мы обе раздавлены этим избытком красоты и хотим его поджечь.

К тому же роман Мисимы – наш тайный пароль. “Золотой храм” стал для нас обеих чем-то вроде молитвенника. Я прочитала его в тринадцать лет, Пеп – в двадцать три, и мы, каждая по-своему, увидели в нем способ обращения с любым величием. Мы решили, что пиромания здесь вполне уместна.

С того места, где мы стоим, весь Кинкакудзи пылает на солнце. Его великолепие – провокация. Довольствоваться его созерцанием унизительно. Хочется стать его частью, но это невозможно, и потому его уничтожают. “В ненависти к красоте”, уточняет Мисима. Все лучше, чем равнодушие.

Золотой феникс на крыше устремляется сквозь время, опять-таки по Мисиме. Храм это доказал. Уничтоженный пламенем в пятидесятых годах, он отстроен заново в той же технике: в Японии это считается единственным условием вечности. С тех пор пожар выглядит мелочью, не заслуживающей упоминания.

Пеп фотографирует Золотой павильон на телефон.

– С моей стороны это преступление против профессии, – замечает она.

Я понимаю. Каждому свой костер. Экстаз ее при этом нисколько не слабеет. Прерывать этот синдром Стендаля[47] было бы чистым безумием. Оргия продолжается, я веду подругу в Серебряный павильон.

И снова мы реагируем вместе, все сильнее и сильнее. Нас больше не смущает дрожь и клацанье зубов. Расширенные зрачки могли бы навлечь на нас подозрения, если бы такое поведение не было вполне очевидным.

– Я уже никогда не буду прежней, – говорит Пеп.

На выходе из ограды храма я вижу начало дороги Философа. Указатель только по-японски: никому не пришло в голову облегчить осмотр иностранцам.

Последний раз я поднималась по тропе Философа с отцом в августе 1989 года. Стояло такое пекло, что мы больше потели, чем философствовали. Сейчас май 2023-го, упоительная весна, и мы с подругой вступаем на знаменитую дорогу на пределе радости. Не это ли есть вершина философии?

Мы вышли из времени, мы с начала времен шагаем вдоль реки. Достигнув конечной точки, не раздумывая, выбираем единственно возможное для философа продолжение – идем все равно куда. Мы в Киото, и мы идем. Нам больше ничего не нужно. Улочки ведут нас, город предлагает довольно простора, чтобы нам блуждать по нему ad libitum[48].

Ноги инстинктивно ведут нас не в центр, а на окраины. Нам попадается зоопарк.

– Зоопарк в Киото? Я и не знала, что такое есть, – говорю я.

Мы заходим. Самый обыкновенный зоопарк. Ничего особенно плохого. Унылый, как любой зоопарк. Наше упоение разрушено.

Я объясняю Пеп, что это неважно, что радость разверзает бездны, что мы тут не задержимся. Подруга упрямится до маразма: зоопарк в Киото? А почему не бункер в Венеции?

Я тащу ее к выходу. Пеп все еще злится. Я пытаюсь завести разговор на другую тему – невозможно. Ярость находит дорогу легче, чем экстаз: мы приходим в рёкан. Хозяин приветствует нас с преувеличенной вежливостью, я подыгрываю и отвечаю еще любезнее.

– Этот тип похож на сторожа в зоопарке, – говорит Пеп.

Чтобы отвлечься, я предлагаю сходить в общественную баню.

– Чем тебя не устраивает ванная в номере?

– Ничем, просто новые впечатления.

– Мы сегодня не обедали. Я есть хочу.

Мне знаком этот зов, с ним нельзя не считаться. Когда подруга хочет есть, ее дурное настроение может стать опасным. Мы снова выходим на улицу, ищем, где поужинать.

– Как тебе эта собая, лапшичная?

– А получше что-нибудь нельзя?

– Смотри, вон ресторан, выглядит неплохо.

– Как мало тебе надо.

Порочный круг: если Пеп хочет есть, она видит все в черном цвете, и чем дальше, тем больше; никакая еда ее не устраивает. На то, чтобы ей угодить, у нас уходит целая вечность. Спустя два часа она наконец согласна сесть за столик в какой-то харчевне, и нам подают суп с лапшой удон.

– Не фонтан, – говорит она, жадно глотая ложку за ложкой.

Уняв аппетит, мы расходимся по своим номерам. Я сплю как убитая.

Утреннее чудо. Сон смыл черноту, нас снова манит будущее. Мы садимся на местную электричку и едем в Нару.

Вряд ли кому-то придет в голову искать в этих заметках сведения о Наре, так что я избавлю себя от расхожих суждений. Пеп в таком восторге от знаменитых оленей, что забывает про вчерашний зоопарк. Погода великолепная, мы поднимаемся к Тодайдзи[49]. Я и забыла, какой он громадный.

Пеп – просто невероятная эхо-камера: она вибрирует, как местный барабан, отражая ударную волну, и