Алфавит - Вячеслав Алексеевич Пьецух

если мы возвращались домой из театра, она всегда несла такую вредную околесицу насчет темы верности и разоблачения мещанской идеологии, что я несколько раз зарекался говорить с ней о чем-нибудь мало-мальски серьезном. До свадьбы я не замечал за ней особенной глупости, и это открытие меня огорчило.

Жили мы на редкость нехорошо. Мы не скандалили и не дрались, но когда мы с ней оставались вдвоем, нам обоим бывало так раздражительно, тяжело, что я еще удивляюсь, как мы с ней протянули полтора года.

Медовый месяц еще догорал, а я уже возвращался домой с тяжелым-тяжелым чувством. Чтобы видеть жену пореже, я даже устроился работать во вневедомственную охрану, каковая работа заключалась в том, что каждую третью ночь я патрулировал в мотоциклетной коляске, сторожа несколько ларьков и продовольственный магазин. Поскольку после дежурства я спал круглые сутки, мы стали видеться вдвое реже, но и этого оказалось много — я совершенно перестал ее выносить. Когда утром я возвращался с дежурства, моя жена, если она в это время не переписывала в альбомчик какое-нибудь чувствительное стихотворение, садилась напротив и смотрела мне в рот. Как только я съедал последний кусок, она переводила глаза на любой попавшийся ей предмет и смотрела на него взглядом естествоиспытателя. Я ложился, спал, просыпался, пил чай, а она все сидела на кухне и рассматривала тот же самый предмет. В конце концов, это начинало меня бесить:

— Поди почитай чего-нибудь, нельзя же так, голубка, — говорил я, на что моя жена всегда обижалась и начинала плакать. Плакать она могла сколько угодно долго… Меня это мучило, и по прошествии короткого времени я начинал подлизываться.

— Ну, извини меня, — говорил я, — я сказал глупость…

Иногда она разнообразила свое поведение еще одним фортелем: она садилась напротив меня и делала вид, что ей очень больно. Она сидела и корчила у себя на лице страдание, а я в это время гадал, действительно у нее что-то болит или она притворяется, и волей-неволей начинал сострадать. С ее стороны это было чрезвычайно неделикатно, даже в том случае, если у нее действительно что-то болело. Когда больно бывает мне, я всегда стараюсь уединиться, чтобы не мучить людей, которые инстинктивно будут сострадать моей боли, — я уползаю, как кошка.

Но, как ни странно, время от времени эта женщина вызывала во мне припадки влюбленности. Один такой припадок случился после того, как я обнаружил в пепельнице посторонний окурок. Я ошалел от ревности, я вдруг почувствовал, что люблю жену до помешательства, я целовал ее лифчики и стоптанные босоножки. Она же в тот день, как назло, вела себя разнообразно и независимо.

В ближайшее ночное дежурство я нарочно разбил себе голову. Я, наверное, с четверть часа стучался головой о косяк кондитерского ларька, пока не пошла кровь и я не почувствовал головокружения. В ту ночь я вернулся с дежурства раньше обычного и сказал, что у меня была схватка с ворами. Крайнего впечатления, на которое я рассчитывал, это известие не произвело.

Теперь нужно сказать, что в тот же период со мной произошло нечто гораздо более существенное, чем женитьба и семейные нелады, поэтому я прекращаю повествование о первой жене и приступаю к описанию самой беспутной полосы моей жизни.

На двадцать пятом или двадцать шестом году моей жизни сказалось то обстоятельство, что в детстве мне проломили голову. Метаморфоза, которая меня постигла, проявилась сначала в том, что от непричастности к настоящему делу, от семейных неурядиц и отсутствия всяческой перспективы, короче говоря, с горя, во мне что-то лопнуло и разлилось по нутру каким-то тихим и счастливым страданием. Я стал замечать за собою странные вещи: я уже мог долго сидеть недвижим, на манер жены, и смотреть в одну точку, прислушиваясь к тому, что ворочалось у меня на душе; на меня напала слезливость, даже от созерцания закатов слезы подкатывали к глазам; наконец, временами меня одурманивало то удивительное состояние, которое, видимо, и называется счастьем. В такие минуты я казался себе надутым чем-то веселым и теплым, как дирижабль, — кажется, вот-вот полечу.

Это закончилось тем, что я записал. Однажды ночью я внезапно проснулся и почувствовал приятный зуд в голове. Еще не открыв глаза, я почувствовал, что моя голова наполнена запахами, красками, какими-то разговорами, которые, перемешавшись, и производят этот приятный зуд. Если бы я дополнительно знал, что такое сумеречное состояние, я бы сказал, что в ту ночь я проснулся в сумеречном состоянии.

Полежав немного подле жены, я потихоньку встал, походил по комнате и вдруг уселся за письменный стол. Я зажег настольную лампу, пододвинул листок бумаги, взял ручку и, не сознавая хорошенько, зачем я все это делаю, стал выводить узоры. Впоследствии об этих минутах я мог сказать точно: я ни о чем не думал и решительно ничто не собирался писать. Как вдруг я увидел, что пониже узоров у меня сама собой написалась фраза: «Темным октябрьским вечером из большого, мрачного дома с увядшим садом за чугунной решеткой вышел высокий, мускулистый мужчина и, внимательно осмотревшись по сторонам, медленно пошел по направлению к Каменному мосту». Я прочитал эту фразу и остолбенел. Фраза показалась мне совершенной, точно списанной у какого-нибудь классика. Я подумал-подумал и вывел, что я писатель.

Это открытие меня приятно ошеломило. Хотя из написанного у меня была пока одна фраза, я принялся размышлять о грядущей славе и о том завидном положении, о котором говорят — денег куры не клюют. За этими чудесными размышлениями я почти бессознательно приписывал одну за другой новые фразы и к утру, когда за окном закашляли и громко застучали каблуками первые прохожие, исписал шесть страничек. У меня получился рассказ. Сюжет его в двух словах не пересказать, впрочем, это потому, что никакого сюжета не было. Высокий мужчина гулял у меня всю ночь, так как на него напала бессонница, и, по существу, я аккуратно описал все то, что повстречалось ему на пути: собачку, одинокую девушку, постового милиционера… Тем не менее рассказ мне очень понравился. Понятно, мне не терпелось, чтобы мое мнение кто-нибудь разделил, и я с нервным чувством стал дожидаться, когда проснется жена, хотя я с большей охотой прочел бы рассказ первому попавшемуся прохожему.

Едва жена продрала глаза, как я ей соврал, что