Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

Однажды осенью Августина понесла в огород одеяла, чтобы выветрить и просушить на прощальном солнце, и случайно наступила на черёмуховый стебелёк. Смуглянка хрустнула и накренилась, лопнула в переломленном месте нежная кожица…

– Оклемается – её удача, а нет, дак не велика барышня!

Однако хрупкий заморыш не только выжил, но и вымахал в стройный куст, зелёными ветвями подпёр крышу, перерос её до самой трубы. К сроку завязывались белым кружевом упругие ветки, в конце мая распускали в коричнево-красных прожилках зелёные листья, а к середине августа выметывали чёрные горсти и, как тушью облитые, в осеннем горестном дожде без ветра жались к окошку…

Нынче зимой Колымеев лежал в спаленке ни живой ни мёртвый с похмелья. Душа его отрывалась от тела и, заглянув в сенцах за дверной наличник, стремилась за чекушкой.

– Слышь-ка, Колымеев? – позвала старуха, сидя у окна. – Либо пробка ухо забила?!

В кишках у старика завозился дрожащий червь.

– Не слышу! – слабо отозвался Колымеев, когда старуха повысила голос так, что не слышать её стало неприлично.

Зацепилась Августина Павловна, подвела крючок под губу и радовалась улову.

– Иди-ка сюда, дорогой товарищ!

Палыч завздыхал, захватался за сердце, безуспешно ища под кроватью стоявшие у порожка тапочки, чтобы продлить своё существование.

– Звала, Гутя? – в байковой рубахе до колен выволокся из спаленки. – Либо, верно, пробка в ухе застряла и я не ту волну словил?

На шарканье топалок обратились толстые линзы старухиных очков.

– Сотку ты грабанул из сумочки, Володя? – вкрадчиво спросила Августина Павловна, и так же мягко Палыч соврал:

– Не, Гутя, не я!

– Мадеиха утащила! – Только из жалости к его немощи старуха приняла слова Колымеева на веру. – А приходила звонить…

Всё-таки его настигло отмщение:

– Черёмуху надо спилить!

– Зачем, Гутя?

– Все рамы сгнили у окошек! Глянь, ветви чуть не в дом лезут. Как дождь, так все рамы в воде… Так и стена порушится! У Сани, вспомни, было в одном годе…

– До лета ещё, как до Москвы раком!

– Не развалишься, щас спилишь если… Пить, дак он первый!

Он утопал валенками в январском снегу, ширкая пилой по мёрзлому дереву, которое вспухало под металлическими зубцами затаённой весенней пряностью.

– Взбредёт же в голову! – От волнения пот выступил на лбу, но старик не прекращал работу, проникаясь ею с разрушающим жизнь остервенением. – И всё, главно, мне назло делается! Соберусь да уеду в Хотхор, в дом престарелых…

Дрогнув на прощанье вершинкой, первый из трёх черёмуховых отростков рухнул в сугроб. Палыч, не отдыхая, чтоб не разнежить души, подступился ко второму – и вторая ветвь, хватая воздух ветками, полетела в окно, едва не выставив стёкла.

– Осторожней, чёрт криворукий! – забрызгивая стёкла слюной, зашлась в крике старуха, а когда старик сунулся к последней ветви, зыкнула в стекло: – Эту не пили, Колымеев! Обтеши топором, высохнет к весне – тогда уж…

Старик с боков подтесал черёмуху, ломкие чёрные щепки упали из-под лезвия… Неужто на его век не хватило бы рам?

– Вот и хорошо, – без уверенности в своих словах рассуждала Августина Павловна, когда старик стаскивал с опухающих ног валенки. – Сразу светлее стало. Правда?

Не отвечая, Палыч направился к трюмо, где в ящичке, среди отвёрток, шурупов и молотков, хранились в непочатом пузырьке сердечные капли.

15

Ведёрко красной рассыпчатой глины принёс Палыч из-под горы, аж тонкая дужка врезалась в одубевшие пальцы. Пеньки ещё не успели почернеть, а подтёсанная с боков ветвь ещё не умерла. Палыч осмотрел зимние зарубки: вполне излечима болячка. Промедли он неделю-другую, и было бы поздно, а нынче майское солнце да нутряные соки земли сделают своё, раз уж выскребли его, старика, с того света. Не давая себе отдохнуть, он набрал из-под крана ведро воды и в старом битом тазу стал месить глину.

Старик ещё не утвердился в своём решении и не понимал, важно ли для него затеянное. Он то присаживался на завалинку и торчал без дела, то с жаром кидался на работу, а когда развоевался, то уже не осталось в нём сил гадать да выгадывать. Руки его теперь существовали точно отдельно от головы; мысль ещё не родилась, а старик уже гомозился, предвосхищая её. Они, эти руки, точно пресытившись бездействием головы, которая всеми думками настроилась к пропасти, как будто сами пытались найти выход к жизни, затерянной для старика в дурнине судьбы, как тропинка в будыле за стайками. И выход был вот здесь, в этой работе, и суть его была в беспрерывном благодатном движении вперёд.

Вот-вот вернётся старуха, восстанет над его подступах к жизни и свету! Замесив раствор, он устремился в кладовку, выбрал два почиканных мышами капроновых мешка и разрезал на длинные широкие полоски, а после, от усердия запрокинув голову так, что упала кепка, стал обмётывать глиной срезы на боках черёмухи.

Вот он нанёс раствор; долго и тщательно, как в больнице ему обматывали бинтами опухшую, специальными мазями намазёканную ногу, обкрутил покалеченный ствол мешковиной. Замазка из-под швов текла по стволу, капала на галоши, а Палыч жалел о каждой капле, точно это было бог весть какое чудодейственное зелье. Убедившись, что всё крепко, он из ведра полил черёмуху остатками воды и замер, ожидая, что будет в следующий миг, как примет старания старика красный конь его жизни. Он как-то сразу выдохся, как будто кто-то всё это время насильно удерживал в нём воздух, но отступился от старика, и тот неистовый запал, что в нём горел, притух и лишь чадил горьким: для чего, для кого всё это?..

Корявая ветвь безобразной тычиной торчала из общего корневища, но черёмуха была спасена. За гипсовую гору, за отступившую смерть вслух бросил Колымеев, итожа наполовину израсходованный первый день дарёной жизни:

– Будем жить! Никуда мы, Колымеев, с тобой не денемся! Есть повод, значит. А повод – что? Та же упряжь у коня… А в России дерево посадить труднее, чем поднять человека… – Любимая мысль Колымеева. Как рыжик в бору светлым сентябрьским утром, он нашёл её однажды в озарённом печалью сердце и с тех пор нежно хранил – как лыковое лукошко бережёт грибной аромат. – Людей много, а лес один… Но детей-то зачинают и по пьяному делу, и от бесхозяйства в душе… А сколь мы знаем случаев, когда деревья садились по пьянке или от бесхозяйства?! Нет, было, конечно, что подсадил черёмуху в этим состоянии, но ведь это… как бы сказать… пьяная моча ударила по мозгам…

Не успел дух перевести, как из-за горы наползла старуха, с раздражением воткнула вилы в твёрдую, ещё