Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

– Одинь заступникь нашь – отець святой, – задрожала головой бабка Саня. – На него вся надежда, на самодержца небеснаго…

Не к месту заворочался Мадеев, зашептал пьяными губами.

– Уж рассвело, сижу на кухне, места не нахожу. Вдруг слышу, как кто-то скребётся в дверь. Открываю: Колька. Весь в крови. Я к телефону, хотя понял уже – не жилец… Ну, скорее в сарай – за мотоциклом. Под мосток свели следы, а там – Ва-а-нька…

Чебун сдавил рукой большой лоб. Широко расставив локти, так и сидел, глядя в пустые тарелки.

– Из-за водки! – Мадеиха положила руку на сердце. – Нет, ну из-за водки?!

– Да не из-за водки! Языком не надо было трепать…

– Вот так и живи, озираясь…

– Без войны война! – осевшим голосом сказала старуха. – Умереть только достойно… А что сделаешь? Ничё ты, Ларочка, не сделаешь. А раз родилась – терпи. От мамки до ямки…

…Происходящее окольными путями доходило до Палыча. С отвычки он захмелел, одолев рюмку-вторую. И вот уже, как из другого мира, выплывали и настигали его разум дребезжащие голоса, среди которых он узнавал хриплый старухин и мягкий Санин:

На Муромской дорожке

Стояли три сосны,

Прощался со мной милый

До будущей весны…

Вплетаясь в общий строй, на втором куплете зазвучал острый голос цыганки. И вскоре далеко укатилась песня, унесла старика в синие дали…

13

Ограда забрызгана тонким заревым светом, забыто горит над крыльцом лампочка. Ещё минута-другая – и умрёт стеклянный мотылёк ночи, замелькав электрическими крыльями, сгорит на костре светлого майского дня.

«Лучше умереть, чем на подсосе состоять у жизни!» – догадался старик о своём предназначении, расчувствовавшись: он первый нынче увидел утро.

Дремлют под горой деревянные птицы-дома, засмотревшись дюралевыми клювами желобов в ржавые бочки. В бочках в ладонь высотой холодная, от угольной сажи чёрная, как дёготь, вода: ночью снова перепал дождь. Палыч весело крикнул в бочку. Замер, ожидая, что вот-вот сорвутся деревянные птицы. Но птицы не зашумели крыльями, и старик успокоился. В воде ему померещилось лицо какой-то старухи, он качнул бочонок – и лицо исчезло.

– Прибластилось на вчерашнее.

Маруська греется на перильце, отражается в зелёном оке пятиконечная звезда солнечного луча.

– Маруська, Маруська! Исти хочешь, Маруська?

Кошка, мурлыча, выгнула хвост крючком и попросилась к хозяину на плечо, и он погладил её по искристой спине, а затем отворил дверь в дом.

– Иди, старуха что-то даст.

Несколько раз стукнул ногами в землю, утверждая себя на ней.

– Ничего, подходяще укрепился, – объявил результаты утреннего медосмотра.

Из рассеивающейся ненастной хмари выплыло степное небо. Загорался второй после больницы день. Только где-то на западе ещё торчал ватный клок, будто зацепившись за отворённую дверцу чердака.

– Либо знак для меня?! – забеспокоился старик, сходил в огород и принёс старое удилище, которое висело на вбитых в стену дома гвоздях. – Дак мы выправим ситуацию, дадим должное направление полёту…

Снизу потыкал чердачную дверцу кончиком удилища, и облако понеслось дальше.

– Освободил небо – и то причина! Теперь ему что же остаётся? Только светить да радоваться…

С шумом расправляя сизые крылья, на крышу опустилась голубиная стая, пошла бродить по коньку, воркуя и переваливаясь с ноги на ногу, цепляясь острыми когтями за ветхое от времени и дождей дерево.

– Должно, какую-нибудь разнарядку сверху принесли?

Розовогрудые вестовые не ответили. Потревоженные отрывистым стуком с гипсовой горы, они снялись с крыши и улетели на чердаки гудэповских гаражей.

– Нет, однако что, весточки для тебя, Колымеев. Живи так – на дармовщинку…

В огороде Упоровых взмыл к небу дымок; поджарый сосед-бурят встащил на печь закопчённое полубочье, с пустым ведром, которым носил в полубочье дождевую воду, пошёл в дом, зябко кутаясь в лёгенький для весеннего утра пиджачок.

– О, дядя Володя!

– Здорово, Алдар! – жал руку Палыч. – Всё в заботах?

– А как больше, дядя Володя? Поросям жрать надо, коровам, курям надо, собака тоже исти просит… Даже мне надо, дядя Володя! – засмеялся круглым лицом. – Вот и завёл бардумагу…

– Надо, надо. Тоже пойду щас… займусь чем-нибудь… Калитку подправлю либо другое чё…

Он поймал себя на мысли, что минуту назад так не думал. Действительно, взять и починить забор, залатать ведро, выбросить из парника землю и заложить перегной; устав, сесть на чурбак под черёмухой и подумать о чём-нибудь давнем, от чего тепло на душе и немного кружится голова, как от выкуренной натощак махорки…

– Сесть, пока моя не видит… Давай сядем, дядя Володя.

Катая пальцем по колену катышек приставшей грязи, Алдар пожаловался:

– Устал, дядя Володя! Как ишак… Нет, здоровье есть, а… Руки опускаются. Веришь – чай заварить для себя лень!

Старик понял, тайком от старухи – в рукаве – вынес недопитую вчерашнюю чекушку.

– На-ка, Алдар, прими! Первое – ёкко санай! – средство!

Выпили из горлышка. Последним, жадно глотая прозрачные брызги, приложился старик.

– Дай-ка, дядя Володя. Пару раз… Как ты это говоришь? Ёкко санай?! Это бурятское выражение? Не слышал никогда…

Старик протянул струящийся дымом мундштук с вставленной сигаретой.

– Дерьмо табак этот покупной! Свой буду садить нынче…

– Но. Язык щиплет… Выписался, дядя Володя? – И, возвращая мундштук, Алдар подытожил: – Молодец!

Из дому, разматывая резиновый шланг, вышла Тамара – костистая, белая, как снег, остриженная коротко, в больших, с толстыми стёклами очках.

– Здравствуйте, Владимир Павлович! – Тамара не удивилась Колымееву. – Я думала, ты включил воду… Напоминать надо?! – Это Тамара добавила уже для мужа.

Ко всем людям на свете чувствовал разное старик, но к Тамаре Упоровой не лежала душа. Уж на что характерной была его старуха, а она не обнесла бы его чекушкой в святые праздники, как делала жена Алдара. Оттого и высох бурят, что на воробьиных правах обитал в доме, разве урвёт украдкой, как сегодня вот, а больше-то и не было удачи в его судьбе.

«Какая это жизнь? Волком завоешь…» – сопереживал старик; из огорода донёсся недовольный голос:

– И печь прогорела! – Тамара, подобрав у коленок халат, раскорячилась перед печкой и вздувала прогоревшие угли, пихала щепу. – Сиди-ит…

Алдар – тише воды.

– Пойду, дядя Володя…

На крыльцо, с силой распахнув двери, вывалилась старуха – в галошах на тёплый зимний чулок, в штормовке и в шерстяном платке. Оценила обстановку, о которой ей просигнализировала чекушка, но смолчала: чекушка была истреблённой и на вред неспособной. Долго возилась у двери, открывая ржавый замок; вышла с граблями и вилами в руках.

– Пойду на большой огород. Лыч-то с осени не сожгли! Пахать не сёдня завтра… А ты пока замок смажь, чё-то плохо открываться стал… Да,