Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

в амбарной кадушке вновь загоралось красно солнышко… Ягоды не варили, а так, перебрав на противнях, сдув листья и хвою, ссыпали в кадку и заливали сырой водой. С первыми заморозками замерзала вода в кадушке, ножами долбили красные льдинки.

В амбарном углу, сразу над кадкой, сплёл большую сетку жирный паук, а сам сторожил добычу за банкой с керосином, и когда Августина сунулась за чем-то в холод и темноту, то паук, шевеля страшными ножками, выполз из своего укрытия.

– Паук-паук, не ешь меня, а съешь Фёдьку! Он нонче опять всю ночь шорохался с девками, а теперь спит, как убитый, – скороговоркой взмолилась Августина, отступаясь и рукой нащупывая позади себя дверную скобку. – Мать хотела залезть на чердак, а Федька убрал лестницу – теперь сам чёрт не разбудит его, разве дом загорится…

…В тридцать девятом корова упала в обрыв. С прутом в руках бродила Августина по перелескам, а Фёдор с отцом шукали в дали.

– Красуля, Красуля! Либо ты домой не хочешь идти? Дак иди – Фёдор не будет крутить тебе хвоста…

Нашли, когда вздулась животом. Августина встала за спиной у Фёдора и долго смотрела, как корова не дышит.

– Фёдор, она оживёт?

– Дура, она же сдохла!

– Насовсем?

– Нет, до Первомая.

– Надо батю звать… – Мать утёрла рукавом расхлюпавшиеся губы. – Гони, Федька, до станции…

У Красули зубы все чёрные, обточенные о твёрдый дёрн, застыли во вздохе шершавые губы, под языком – неперемолотая жвачка.

Ушёл Фёдор, и Августина стала ждать отца, чтобы он оживил Красулю.

– Сейчас папка придёт… Мамка, папка сильнее всего?

– Молчи, Гутя…

– А председатель над ним власть?

Но отец принёс моток верёвки, оплёл корове рога и ноги. Скашливая от надсады, гуртом сволокли на верёвках домой и за зиму съели корову. Августина не касалась, но Фёдор сказал, что она умрёт, как Красуля, и Августина обглодала косточку, чтобы жить.

А вечером другого дня пришёл с работы отец и сказал, что Красуля открыла всем коровам смерть и теперь они тоже вымрут. Августина подумала, что смерть вроде амбарного паука, плетёт свою невидимую сеть, а сама поджидает за банкой с керосином.

– Не пойду больше в амбар! – когда мать была одна в кути, заплакала Августина. – Ты, мамка, Фёдора за меня посылай – он Варьку-Люпшиху обнимал в коноплянике…

Августина бежала тайных углов и переулков, а если случалось зайти в тёмное, то прутиком рассекала впереди себя липкую паутину.

– Паук-смерть, не ешь меня, а ешь кого-нибудь другого, я тебе блинка с брусницей принесу – вот мамка состряпает…

Заболели на ферме коровы, утробно охали и давились жёлтой слюной. Мёртвые туши вытягивали за скотный двор, а ночью разделывали.

Прошёл слух – гурьбой, словно мураши, наваливались и, крякнув, ставили коров на ноги и – на растяжки. Думали от бессилия жизни, что не умрут, если растянуть на верёвках. Но коровы всё равно закусывали языки, а на кончики их садились жёлтые мухи, и бабы опять волокли коров на скотомогильник, где вороны хуже паука. Ночами, как призраки, бродили люди по сорищу, пугали палками ворон, и тревожный карк стоял над селом, и Августина не ходила дальше конного двора, а из огорода смотрела на чёрных птиц и чёрную землю вокруг…

…Незадолго до войны умерла мать, свалилась не от смерти – от жизни. Верёвочкой не успели кистей связать, как в распятье застыли руки, с хрустом складывали на груди. Положили в необтянутый гроб, в сырую от мокрого снега могилу опустили и зарыли.

– Вечная память товарищу Гавриловской! – сказал одноногий председатель, которому ногу оторвали на финской. Председатель пожал отцу руку, Августину потрепал по щеке, хоть она и не плакала, потому что, наученная старухами, кинула в могилу монетку с чеканным Лениным и знала, что Ленин в обиду мать не даст, так как он всюду сеет свет.

Совсем прижало. И как-то отец сел в деревянную лодку и выгреб в Ладожское озеро. Долго стоял в лодке – грубый, тяжёлый. Неловко оглянулся: следом прибежали к озеру дети. Сидели, ждали его на берегу. Смотрели за ним. И он глядел на них. Затем быстро погрёб к берегу. Не стерпел, выскочил прямо в воду, сграбастал одного-другого, немо и мокро тычась в детские головки губами. С ним и Августина с младшенькими зарыдали…

Он хотел утопиться.

…По весне отец привёл в дом рыжую женщину без платка, портрет матери со стены снял и в амбар унёс, где паук. А война началась – к Августине в школу пришёл. Августина сосала кусок ржаного хлеба, по сто граммов выдавали на большой перемене.

Говорит:

– Вот повестка, призывают служить.

Взял её за руку и повёл к сельсовету, где на траве и брёвнах сидел уже народ. Бабы ревели в голос, а мужики сморкались с матерщиной. Августина, на баб глядя, тоже стала реветь в голос. Потом спросила, почему ревут бабы, и отец сказал про войну.

Выступил председатель, про линию партии сказал. Посадили мужиков в машину и повезли. Августина с другими ребятишками бежала следом, цеплялась за кузов.

До своротки на Алексеевское добежала, когда отец из кузова прикрикнул на неё, махнул на прощанье да и упылил фронтовой дорогой.

Августина побрела в село, но домой не захотела. В школу сунулась, а на двери замок – учителя тоже забрали на фронт. Бабы на перевёрнутых вёдрах подле колодца сидят, толкуют оживлённо и кончики платков, как листы подорожника, к больным глазам прикладывают.

Августине стало скучно жить, и она опять ушла за село.

Долго чиркала сандалиями по дороге, по которой увезли отца воевать против немца. Уж и Алексеевское минула, но не задержалась в селе, потому что у конного двора на неё закричали голодные собаки. А она всё шла и шла – в сторону, куда уехал отец, легко было идти, а назад не несли ноги. Когда утомилась, свернула в лес и оказалась у матери на кладбище, чтобы рассказать про войну и про алексеевских собак.

У матери на могиле пророс лопух, а под лопухом свернулся розовый дождевой червь. Августина хотела сорвать лопух, но пожалела червя, которого могло изжарить солнце. Тогда Августина заложила червя холодными кладбищенскими травами, чтобы он жил на верху земли и не точил гроб и кости, однако червь выбрался на волю из зелёного гроба и умер на солнце. Августина пальцем проковыряла дырочку в земле, схоронила червя и заплакала, потому что у неё теперь было две могилки – материнская и дождевого червя.

Но долго плакать она ещё не умела. Вскоре в глазах пересохло, и Августина