Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

Палыч, а вот накрутило в вышине, наволокло иссиня-серых облаков. Они стремительно бежали в сторону гипсовой горы, падая за ней, как мокрые простыни с лопнувшей верёвки. В огороде, на оттаявших грядках, копошилась парочка скворцов, выискивая длинными клювами сонных весенних червей, громко, во весь птичий голос, ратуя за мир и согласие на земле…

«Кому согласие и понимание, а кому в клюве сидеть!» – относительно противоречий жизни помыслил старик.

Августина Павловна тоже выглянула в окно, да и плеваться: одинокой грудой валялся на грядах уголь.

Тихо пел перемотанный пластырем приёмник. Просыпаясь, Августина Павловна бежала в кухню врубить радио: «Всё живая душа!» Приёмник от старости ворчал, хрипя и стреляя электрическим нутром. Обычно одного тычка хватало, чтобы сквозь яростное дребезжание ностальгически позвался «Маяк». Но и, откашлявшись, приёмник справлял свою работу неважно. Если передавали музыку, то слышно было лишь мелодию, ибо слова покрывал треск. Хорошо, если крутили русские народные песни, которые Августина Павловна знала назубок и могла бы подхватить с любого коленца, напойте мотив. С новыми дело обстояло хуже; не понимая толком слов, старуха кляла поседевший от пыли приёмник, называя его «бессловесная мула», а заодно поносила современных горлодёров. С годами слух у неё притупился, поэтому колёсико громкости раскручивалось до отказа. Радио жило словно бы отдельно ото всех. Оно то могло замолчать внезапно, и старуха крестилась: «Ну слава богу, замолкло!» – а то вдруг ни с того ни с сего воскресало и, вспомнив, что с накрученным колёсиком ему дали полную волю, ужасающе дребезжало. «А-а, чтоб тебя! – как ветром, подкидывало Августину Павловну. – Как ш-ш-шурану щас в печку!»

– А сейчас хор… хр! хр!.. по многочисленным просьбам жительницы… хр! хр!.. ской области исполнит русскую народную песню «Ой, мо… хр-хр!» – вещал тоненький голосок дикторши, но когда он пропал, старуха стала вертеть колёсико.

– Пой, кому говорят!

Только потом Августина Павловна догадалась, что укрутила колесо в другую сторону. Погнала ногтем обратно. И захрипело-завыло из запорошённого серой пылью зева:

…Ма-а-йив-в-во-о-о к-а-а-нь-нь-а-а!

хр-хр-хр!

Ма-а-йиво к-а-а-нь-нь-а-а,

Бе-э-е-ла-гри…

хр-хр-хр!

У ми-и-и-ньа жи-эн-н-на-а-а-а,

О-о-ой, и-и-игри-и-и-и-в-в-в-а-й-а-а-а!..

– Недопили… – пояснил старик.

Августина Павловна потерянно воскликнула:

– Я какая в молодости певунья-плясунья была! Скажут: «Сделай, Гутя!» – и спою, и спляшу! И куда моё здоровье делось? Нонче как гвоздь проглотила. Не знаю, что-то будет, Колымеев…

Ждала Августина Павловна слова от старика, а в ответ молчок. И, только выйдя в сени набрать из фляги воды, углядела на гвозде больничную сумку Колымеева… Скособочился от боли и обиды рот. Забыв про чайник, вбежала с сумкой в руке – как воришку, за шиворот приволокла, – швырнула в ноги:

– Это ты что же удумал – в гроб меня вогнать?!

Нутряной камень, укатившийся с приходом Колымеева в печёнки, снова подоткнул снизу горло – застрял в груди вздох, темень в глазах. Закрыв лицо руками, старуха убежала в прихожку…

– Годы мои годские! Там зола выгребена в печи? Угорим… А-а, к чёрту всё!

– Выгребена, Гутя, – поспешно отозвался старик.

– Ты мне скажи одно, не трави, Христа ради: на выходные отпустили, что ли? Я не пойму… Ну?!

– Совсем, Гутя!

Старик приковылял в прихожку, сел на уголок лавки.

– Очки не сломай.

– А?

– Очки положила где-то здесь, дак не сломай!

Старуха вспомнила и сходила за чайником, включила конфорку, сетуя, что даром топилась печка и теперь «сколь намотает на счётчик – неизвестно».

– Интересно девки пляшут – по четыре штуки в ряд… Уколы-то все проставили? А то я позвоню…

– Все. Обстоятельно ремонтировали! Алганаев по имени-отчеству со мной, другой раз за руку поздоровается…

– Хорошо, – согласилась старуха. – Но знаешь, как бывает? Скажут: жив-здоров Иван Петров – а лишь бы с глаз долой…

После чая старуха стояла в прихожке с кошёлкой в руке.

– Чем кормить-то тебя? Отощал! Рыбки хошь, м-м?

– Блины же есть?

– Это когда поллитру взял?! Раньше и чекушки хватало…

– Когда это было? – Старик напряг память, но пришёл к выводу: – Всегда ещё бегать приходилось!

Щемяще билось солнце в окне; старик щурился от света. Щурилась и Августина Павловна, но от другого светила, которое, сообразно с её жизнью, то заходило за тучку, то сияло в воздушной синеве. Ей предстоял торжественный момент, она его дождаться не чаяла: идя сейчас по улице и заходя в магазины, всем встречным-поперечным утрёт старуха носы, сообщая, что старик «жив как никогда» и «дай бог вам так»…

– Соседей придётся звать, как думаешь? – Старуха покосилась на бутылку, которая всё ещё стояла на столе. – Вдвоём-то не осилим.

Палыч нынче был хозяин. Велел позвать Ларку с Борькой, старика Чебуна, Мадеевых… Намекнул, что неплохо бы и учительницу.

– Дак бутылки мало! Одна цыганка пьёт, как чайка. Глыт, глыт, – и не пьянеет! Вот тебе и сухостоина!

– Ну, две бери! Две-то завсегда лучше одной, Гутя.

– А денежки? Пенсия когда-а ещё?! – Августина Павловна решительно громыхнула дверью.

9

Горе – это волна без часов прилива и отлива.

Вот и у старика Колымеева было горе. Случалось, что оно затихало, а вскоре наваливало – лишней рюмкой, колким словом, косым взглядом…

– Пустым стручком жись прожил! – горевал Палыч. – А в пустоте – какая надежда? Так, одно эхо…

Сыскались, верно, родственники через тётку Агафью, так, седьмая вода на киселе. Он их называл – племянники. И уж как они вызнали о нём, но однажды наехали – здоровые и весёлые, мордами – в колымеевскую породу. Судомеханиками работают на корабле в Приморье, зашибают прилично, пока холостякуют.

– Главно, на всяких там шаляв рты не разевайте! – строго учил Палыч, а они, дурачки, посмеивались. – Жись, племяши, во здесь вот держать надо!

И указывал на сильный ещё кулак.

А племяши опоили его вином да укатили. Открытки одно время слали поздравительные, и Палыч ответно делил деньги с получки, а потом и с пенсии. Но как бзыкнули сбережения и шиш пророс в кармане, замолчали и племянники, завалящего письмеца не пошлют старику ко святому дню.

– Пиво ко-ончено, ресторан закры-ыт! – привыкнув валить правду в глаза, хрипло кричала старуха, бывая навеселе.

Старик вздыхал, но не принять старухиной правоты не мог.

– А ведь и у нас, Гутя, могли бы пойти детишки, если б в своё время шель-шевель! – пьяненько грустил Колымеев.

Старик переживал одиночество в огороде под черёмухой.

– Эх, Колымеев ты мой, Колымеев! – без слёз причитала Августина Павловна, наблюдая из окна сутулую фигуру. – Носки одел ли?

И вот однажды зимой ещё с порога прокричала первая телеграмма.

– Ну, закрутитесь теперь, хлебнёте мурцовочки! – в адрес зятя с дочерью прокаркала Августина, тут же