Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

– Да помню! И дневали и ночевали в типографии…

– Августина помнит. Мы с ней хлебнули мурцовки! Каждые три-четыре часа новые сообщения о состоянии здоровья вождя… Из столицы в область, оттуда – в район… Само собой – тайно, закрытые каналы. Вот каждые четыре часа новый выпуск с последними новостями… Ты-то не помнишь, Сапожников!

– Я тогда ходить тренировался.

– Ты не помнишь, – подтвердил Аширов. – А мы с Гутей помним. Мне как редактору из района: так, мол, и так, – а уж я с листочком в типографию – Гутя с девчонками набирают…

– Плачем, а набираем… – Августина сделала Сашке знак, чтоб обносил по рюмкам. – А ведь не знали тогда, сколь он обиды нанёс людям. Откуда было знать правду?

– Неоткуда…

– Мы и не искали правды, – полез в карман за куревом Даниил Андреевич. – Если разобраться? Одна правда была, о другой и подумать не моги. Если бы кто сказал: тут, ребята, подвох! – так задумались бы. А так…

– Свинцовый набор, в пыли всю дорогу… А надо – куда денешься? И жалко, главное, было. Не за деньги – а по состоянию души жалели… Как щас помню, что сидим, плачем с девчонками…

Заскрипел зубами охмелевший редактор:

– Я-то не плакал – по прошествии лет могу признаться! Тоже, не пустое ведро – голова была на плечах, понимал уже кое-что…

– Ну-ка, Гавриил Викторович! Ты меня извини, но такие слова… Хоть и не прежнее время, а всё одно воздержись, пожалуйста…

В разгар поминок через стол, цепляя тарелки с салатами, полез к Палычу крепкий на морду мужик с крупным носом. Он давно не сводил с него бычьих глаз.

– Интересуюсь: на какой именно должности состоите в редакции? Сотрудник отдела писем? Сторож-истопник?! – И потянулся к горлу Палыча широкой клешнёй.

Не дали разгуляться, осадили буяна.

– Остынь, Чебун, надоел хуже смерти! – пригрозила Августина; мужик засмеялся дурковато и сел. – Не смей проводить в моём доме своей политики! А то я, знаешь, быстро…

– Действительно, Сергей! – прикрикнул Аширов. – Ты на поминках, по-моему, а не… Ну-ка, приведи себя в порядок!

Когда разошлись гости, как на аркане утянув за собой Чебуна, который всё порывался замутить драку, – в кухне, среди беспорядочно сваленной грязной посуды, нашла коса на камень. Жёлтая лампочка, засиженная мухами, освещала две сгорбленные фигуры, уголками табуреток приткнувшиеся друг к другу.

– Оно бы не мешало, конечно… – отвечала на его намёки Августина. – Но, опять же, у мужа родного ноги не остыли, сына только проводила, а тут на тебе! Не-е, Владимир Павлович, погодить нам нужно с тобой, дружок, а то нагородим сдуру…

Через месяц всё с тем же фанерным чемоданчиком заявился опять. Была осень, только откопались, и Августина намывала в ведре свежую картошку. Возле окна, поставив маленькие ноги на поперечинку табуретки, сидела косая баба, которую Палыч видел на поминках.

– Какая у тебя крупная картошка, Гутя! У меня в тот год такая же была, а нонче одни балаболки…

– Хватит тебе, Саня! Куда тебе одной? Меня также взять. Много ли нам надо теперь?

– Так-то оно так, да только не всё одно – крупную чистить или мелочь… Ты зо́лу кидаешь?

Не успела ответить Августина – не брякнув щеколдой, нарисовался нежданный гость. Саня мигом оценила обстановку здоровым глазом и вскинулась. Августина осадила:

– Сиди, Саня!

Палыч посчитал рвение, с каким Августина уговаривала Саню остаться, полезным для себя знаком, степенно прошёл в новых носочках по чисто выстиранным к зиме половичкам, чинно поставил на стол вино.

– Пойду, Гутя, – мельком глянув на бутылку, отнекивалась Саня. – Печь протоплю, да в шесть Валюху из школы встречать – боится мимо чебуновских ходить из-за собаки…

С Саниным уходом Августина излишне рьяно заворочала в ведёрке мешалкой. Она догадалась о цели его визита и, не то польщённая, не то разгневанная этой целью, с заметным борением в душе этих двух чувств наконец вытерла руки о фартук и, буркнув, чтобы шёл в зал, не стоял истуканом, забрякала дверцами шкафа…

С третьей рюмкой развязался язык – пошёл чесать, как Алексашка-председатель на собрании:

– Зарплату аккуратно получаю, плюс премиальные! – Палыч подумал, чем бы ещё можно было уверить в своей надёжности, и брякнул: – Опять же, на чёрный день кладу в сберкассу… А вы? Так и живёшь… живёте?

– А чего мне? Я хошь столь не гребу, как некоторые, а с протянутой рукой не побираюсь…

Метнула камешек.

– А я ить давно к тебе приглядываюсь, Гутя! – ахнул Палыч, не в силах больше терпеть эти шашки-поддавки. – Хорошая ты женщина. Ничего, что я так, по-свойски?

– Дак чё? Слежу за ситуацией пока что…

– Ага! Давно, говорю, приглядываюсь…

– То есть капитально устроиться хочешь?

– Но.

Вдова невинно бровью повела, а уж он сбегал в сенцы за чемоданом.

– Вот носки… три… не, вру – четыре пары!.. Две сменные рубахи, кальсоны…

– Кальсоны?!

За хозяином вылетел чемодан – только фанерки затрещали.

– Туда тебе и красный путь, кот паскудный! – стукнулся кованый крючок.

Палыч потрогал ушибленную голову – с голубиное яйцо вспухла шишка.

– Вот же, накаркала мать! Та ещё активистка попалась, хрен ей в душу, два в печень…

В чемодане таилась бутылка красного – энзэ, а в парнике при свете спички отыскалась пара жёлтых огурцов… Скоро опьянел, развалился на крыльце, подпёр дверь ногами.

– А я ей подарок привёз! – орал Палыч, стуча в дверь. – Да знаешь, ты кто после этого?!

Всякий раз, как стук становился настойчивей, Августина выбегала в сенцы – ругаться через выставленное в раме стекло. Стекло убиралось для отдушины, вместо него натягивалась сетка от мух. Но через сетку – ругайся сколько влезет.

– Женишок, а женишок?! Вынь-ка деньги из кишок! Мне – деньгу, тебе – кишку: вот и польза с женишку!

– Не-ка! – глупо хихикая, задирался Палыч. – Летошний снег ты с меня получишь! А то размечталась на дармовщинку: и зарпла-ату, и пре-емию…

Долго дрожала оконная занавеска.

– Ступай-ка, Владимир Павлович, домой по-хорошему… – застыла – бирюзовая, в цветках.

«Алкашка! – себе в оправдание охаял Палыч. – Ты меня на гвоздь поддеть хотела, как кошёлку какую, чтобы пользовать в своё удовольствие, а я не дался… Не-ка, не дался Колымеев!»

Он ещё раз постучал. И, на удивление, ему открыли…

Чебун громко высморкался. Он битый час поджидал соперника у ворот.

– Села муха на стекло, а Ивану в рот стекло! Ну-ну.

8

– Господи, дай нам, грешным, и деточкам нашим…

– Ну вот, – поморщился Палыч, стыдливо отстраняясь от старухи. – И сразу причитать!

– …и деточкам детей наших…

– Гутя?!

– Эх, Колымеев ты мой, Колымеев…

Под чистым небом пришёл