Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

Заорал ещё с порога:

– Э! Тётя Гутя! Я там молоко со сметанкой принёс, в сенцах поставил! Банки потом отдадите! Только помойте, а то Рената Александровна ругается на меня, когда немытыми отдают! А у меня – тётя Гутя?! – у меня рука не пролазит в банку!

– Неправда! – заалелась учительница. – Никогда и слова не сказала. Это уж ты наговариваешь на меня…

– Сколь я, Тамирочка, тебе должна? – спросила старуха. – Только не ори, ради бога! У меня без тебя головная контузия от жизни.

Не слушая, Тамир выкатил страшные белые глаза:

– Тётя Гутя! А то мы, может, пойдём, а? Э! Рената?! Идём отсюда!!!

– Ой, да сиди, Тамирочка! Извини меня, пожалуйста, дуру старую! Безо всякого даже сказала…

Приклепала старухина бессменная подружка, муравьём проползла в дальний угол.

– Садись, Саня, к столу, чё ты как неродная?

В ответ Саня закивала, сухо покашливая в скомканный у рта угол шерстяной накидки, в которой Саня и зиму, и лето – какая-то непроходимая хворь с лёгкими.

– Да не, Гутя, я тут. Чё, госьподи?

Всякий раз Саня являлась в дом как впервые. Её колотила то ли старческая, то ли нервная тряска, так и подрагивала головёнка, как поплавок на волне. Вот и сейчас – кивает седой головой, словно воробей зёрнышки клюёт, покашливает да позыркивает по сторонам: свыкается с переменой обстановки.

Последними ввалились Мадеевы – с шумом и треском.

– Какая чума дверь не найдёт?! – вскинулась старуха.

В сенях происходило вот что: Мадеиха вышибала мужа обратно на улицу и уже сбила Колькину кепку, но Колька упорно не уходил.

– Нажрался, свинья… – когда Колька на тяжёлых ногах запёрся в зал, пояснила Мадеиха, перемалывая во рту ириску. – Теперь весь банкет трещать будет – да-а! Он же у меня, как телевизор: бу-бу-бу! Рот заткни – задницей рапортовать станет. Телевизор-то выключить можно, а эту ходячую радиостанцию как? Кочергой вырубить только!

Колька был такой же низкорослый, как и Галька, с огромными руками, неутомимыми в работе и в совместных с Мадеихой гулянках, которые заканчивались дикими драками. После одного такого застолья Мадеев потерял глаз, а Галька сохранила на животе автограф ножа.

То ли подчёркивая особое отношение к старику, то ли ради потехи, Галька иногда звала Палыча на вы и – дядей, а старуху всегда просто Гутей, но потом путалась и несла с пятое на десятое.

– Здравствуйте, дядя Володя! Давно приехал?

– Откуда это? – полюбопытствовал старик, спешно прижимая к животу ладошку, в которую Мадеиха сунула горсть ирисок.

– Дак а с курорта. Как там в Сухуми? Пьют «Анапу»? Е?

Палыч поддержал весёлую Мадеиху:

– Пьют! – Он подумал и развернул одну ириску, но пососал и запечатал обратно: не брали зубы крепкую сладость. – Больше нашего понужают.

– Во черти! Да, дядя Володя?

– Давай к столу! – хмуро буркнула старуха. – Водка киснет.

– Дак а я разве против?! Тьфу! – Галька в сердцах плюнула в сторону Кольки: он уже сидел за столом, оглядываясь исподлобья. – Зараза – она уже здесь!

– Где это он так? Либо аванс давали к Первомаю?

Чебун от пояснения воздержался.

– А у соседа у вашего, у кролика. Мадеев же водку на спор стаканами пьёт – да-а! Ему скажи, дак он вместе со стаканом сглотнёт. А тут позвали шифер стаскать и подали, видимо…

– Как же, баню ведь кроют! Шаповаловы съезжали – пачку шифера оставили. Нам с Колымеевым – чё? Лежит да лежит. А этот… в первый же день стаскал шифер в стайку, а дверь на замок закрыл. Шаповалов вскорости приехал: шифера нет. Покрутился-покрутился, да и укатил ни с чем. Недавно встречаю его у магазина: дознался, говорю, Вадим, где твой шифер? Сразу, говорит, понял, тётя Гутя, только связываться не хочу…

Старуха долго думала, что сказать людям. Нужно было сказать что-то важное, но Августина Павловна терялась: всё было важным, и она не имела права (да и не могла, как ни силилась) забыть ничего из своей долгой и трудной жизни, кому-то, верила она, очень необходимой. А иначе зачем же она несла свою боль, свой полынный опыт?

Когда все устроились, Августина Павловна повела застолье невесёлыми словами:

– Что я вам хочу сказать? Человек один раз живёт на земле, поэтому поймите меня правильно и не осудите… Я много в жизни повидала. Война, как целая жизнь. Тот, кто пережил её, может считать себя вот так пожившим! – чиркнула по подбородку. – И внукам, и правнукам ишо с отрыжкой достанется этой жизни! А что я, спрашивается, видела? Детство взять?..

11

…А из детства помнила старуха: в амбаре, в углу, стояла под деревянной крышкой большая кадушка с брусникой. Мать поднималась до света, чтобы растопить печь, заводила мешанку из гречневой муки и, краснея лицом, стряпала во всю сковородину блины, заправляла брусникой.

За матерью вставал отец, босой сидел на лавке.

– Что, мать, есть ещё брусница?

– Есть, – отвечала мать, отираясь рукавом. – До Ильина дня должно хватить.

– Ладно. Провод сегодня будем менять на втором участке, собери с собой – к обеду не приду…

Августина с младшенькими спала на печи, но едва белёный кирпич наливался жаром, она вскидывалась и сверху глазела на мать, как та натирает сковородки крупным солёным камнем. Отец одевается, мать отдаёт ему первые блины, и он уходит на работу, а Августина лежит и ждёт, потому что не скоро поспеют новые блины.

Но вот блюдо пополняется, и Августина спрыгивает с печи, а за ней сигают младшенькие и сползает всклоченный брат Фёдор. Всех мать усаживает за стол, пододвигает дышащие блины. И младшенькие давятся от азарта, а брусничный сок бежит по щекам, а мать смотрит и утирает малиново-красные щёки.

– Фёдор, дядя Митя ругается: второй день спишь на косилке. Нонче снова до зари гулеванил с девками?

– Ну.

– Смотри, чё батя скажет.

– А я вчера видела, что Федька салом чирки натирал и зо́лой посыпал, – доложила Августина.

– Ешь, Гутя, ешь…

Убирая пустое блюдо, вздыхает мать, а вечером идёт в амбар и приносит тарелку брусники на завтрашнюю выпечку, и тарелку обвязывает тряпочкой, чтобы не залезли тараканы.

Августина ночью встаёт и на цыпочках крадётся к столу, пьёт кислый брусничный сок, который дала ягода. Мать из спаленки окрикивает:

– Слихотит, Гутя, дак не возрадуешься!

– Я малехо, самую чуточку! – напившись, Августина карабкается на печь и сосёт пальцы на руках, потому что на пальцах капли сока.

Так продолжалось до середины лета, а потом брусника выскребалась до донышка и мать подавала блины пустыми. На излёте августа