Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин

– Понюхала жизнь и сзаду и спереду – ёкко санай!

– Нет, баб Гутя, почему вы так рассуждаете?! – нахмурился Борька. – Это их обязанность…

– Дак разберутся в милиции, чё? – разговорилась бабка Саня, робко цепляя на вилку огуречные кружки. – На то они и власти…

– Они разберутся! Бурят, бурятки – взятки гладки! Ты ли, соседка, не помнишь, как они моих сыновьёв убивали?!

Ларка сверкнула на свёкра чёрными глазами, и Чебун послушно замолчал под этим властным змеиным взглядом.

– Не сунешься с деревянным рублём! – за всех и обо всём разом вздохнула учительница.

– «Нам русские глаза открыли, а мы им закроем!» – так они теперь говорят, не стесняются… Слышь, Паловна?!

– Бросят собаке булку хлеба – лежи-ит хлеб, собака не жрёт даже! – Старуха в упор не замечала Чебуна. – А у нас дядя в войну работал на мельнице, мы пыль сметали с полу да со стенок… Так с грязью и пекли…

– Э! Э! – заорал внезапно Тамир, сворачивая с бутылки жестяную пробку. Всё это время он молчал, сосредоточенный своей работой, и никого не слушал. – Тёть Гуть? Щас захожу к вам в ограду – да? А Упоров – э, слышь?! – говорит: «Ты к кому?» Я говорю: «Ну не к тебе же!» Э! Тёть Сань?! Так ведь было? Так?! Тамир врёт, нет?!

Саня от сумасшедшего рёва татарина вылила наполненную рюмку себе на кофту.

– Било, било! – с белорусским акцентом зашептала, втянув голову в плечи, словно прячась от штормовой волны.

– Мне бы угольник свой построить – вот печаль! – думала о своём старуха, по обыкновению не закусывая. – Да где доски возьмёшь?

– Я тебе дам! Вместе и построим. Мне должны несколько кубов привезти… Как ветерану войны!

– Кто тебе должен?

– Кузин сказал!

Прошелестел над столом смех.

– Это когда рак свистнет с горы! Рамы он тебе привёз заместо сгнивших?! Ну дак и сиди! Он своим детям домищи отгрохал, а нашему брату и гнилой доски не даст!

– Правда, правда! – согласно заговорили. – Нашим старикам только за деньги, и то – побегай!

– На гроб дадут три осколяпка – я так папке и говорю… Е!

– Ага, за свои тити-мити не хошь?! – Ларка щёлкнула над Мадеихой пальцами, намечая для всех смертных грядущие траты.

…Застолье раскололось. Колька Мадеев в одиночестве уснул за столом. Саня мелко-мелко, как белка, грызла хлеб. У стенки Рената Александровна изучала фотографии. Пьяный, с покрасневшей лысиной Чебун пальцем выводил по скатёрке:

– В огороде, Паловна… На хрен она вам сдалась, эта черёмуха?! Добро бы картошкой засадили, а так стоит без пользы… Я тебе помогу, построим!

Старуха, подперев голову кулачком, следила за пальцем Чебуна.

– Доски мне Кузин… Я завтра в администрацию пойду, скажу, что ты тоже ветеран войны! Хотя завтра суббота, баню буду топить… Приходите с Володькой в баню, а уж я в понедельник схожу…

– Да пошёл ты к чёрту, трепач! – изредка отзывалась старуха.

Но главное действо происходило в кухне. Туда незаметно для старухи перетащили из зала добрую треть стола. Сидели, выпивали, курили около печки.

– А Зою Космодемьянскую пытали?

– Э! Я сейчас книжку читаю – у Ренаты Александровны взял, – дак там по-другому описывается. Короче, так…

– Мать говорила, что в старом фильме показывали: на груди звезду вырезали… У живо-о-ой, не у мёртвой!

– Выжгли, по-моему…

– Я не знаю, но, в общем, угробили девку…

– У неё же брат был родной! Тоже Герой Советского Союза…

– А может, и не было никакой Зои Космодемьянской. Сейчас… не особенно…

– Была! – опрокинула табуретку Мадеиха. – Должна была быть, а то я у всех по глазу на анализ оторву, как Мадееву!

Потом взялись бороться на руках: кто кого. Выставили в центре кухни табуретку. По одну сторону табуретки, посмеиваясь, сели мужики. Цыганка закатала рукав и первой вышла отстаивать честь женской сборной.

– Плечом не наваливаться, только рукой! – загадочно предупредила Ларка, схватившись с Борькой. – А то я ночью на кого-то навалюсь!

Мадеиха с грустью смотрела, как сначала Борька, а потом и Тамир победили цыганку. Галька хотела наплевать Ларке в глаза, но передумала и наплевала себе в руку.

– Подходить в порядке живой очереди! – И перетянула своим рычагом сначала младшего Чебуна, а потом и Тамира. Мужики ушли к печке, чтобы прижечь табаком кровную обиду.

Тяжело отпыхиваясь, Мадеиха положила на колени вспухшие в жилах руки.

– Я – Поддубный! – объяснила свою силу.

Старуха, заглянув на громкие крики, согнала всех обратно в зал.

– Я всех кроликов сделала, дядя Володя, – похвасталась Мадеиха. – Восстановила историческую справедливость…

– Дак на справедливость одна надежда, Галка. Я тоже… со смертью в борьбе состою, тягаюсь с ней, покуда силы имеются…

– А ты её вот так, дядя Володя. – Мадеиха показала рукой, как она переборола недавних соперников. – Но! Я так всегда делаю…

Ближе к полуночи ушли татары Хорунжии. Только за ними стукнулась дверь, как сидевший в уединённой задумчивости Чебун отставил налитую рюмку, стал рассказывать всем давно знакомую историю.

– Приходит этот ментяра Тамир! Так, мол, и так: помогите гараж построить. Ну, какой разговор?

Старик говорил спокойно, без нервов. Давняя обида за сыновей с годами улеглась, но совсем не ушла – слежалась, как в апреле снег за стайкой.

– Колька с Ванькой пошли. Неделю строили от зари дотемна! Такой гараж отгрохали! А он, гадина, водкой отделался. А водка-то оказалась палё-на-я!

Чебун назидательно поднял указательный палец.

– Её во время рейдов отбирали у торгашей, а не уничтожали – на свои нужды брали. Тайком, всё шито-крыто. Татарин им сам сказал. А эти дурачки поддали хорошенько да распустили языки: так, мол, и так, водка ментовская, нам её Тамир дал… Кор-р-рупция! – прокаркал старик страшное и непонятное слово.

– Бать, хватит! – попросил Борька, нервно копаясь в карманах в поисках сигарет. – Ты ни о чём другом поговорить не можешь?

– Молчи, щенок! – взревел Чебун и рванулся с места, опрокинув рюмку, стал ловить сына за горло.

– Эй! Дома вам мало? Пластаетесь так…

Лысина у старика побагровела, клочками пакли разметались недожатки волос.

– Я его задушу! Вот этими самыми руками задушу, гадюку!

– Выпей, дед, – посоветовала Мадеиха. – Где рюмка? Щас выпьешь, а потом я тебе расскажу за жили-были. Е?

Чебун выпил залпом.

– Ночью фары окошко обожгли… – снова поднялся его глухой голос. – Собака залаяла. Стук. Я открываю. Три легавых. Меня к стенке: уйди, старик, прибьём! Ванька с Колькой пьяные на диване спали… За шкирку – и в уазик. Я за ворота. А куда побежишь? К кому?

– Да, это