Друг мой, кот... - Наталья Александровна Веселова

– Пустяки, – ответил сурово. – Не обращайте внимания. А сейчас извините меня, я занят. Очень срочная и сложная работа. Всего хо…

– Постойте! – ее крик ударил почти отчаянным недоумением, голос сразу сорвался. – А моя… статья… Вы еще не… или…

– Читал, – сдержанно сказал он. – Написано грамотно. Можете печатать, а теперь изви…

– Подождите же! – вскрикнула Гостья, будто он ее ударил. – Фотография… У меня фотография ваших родителей… Я ведь должна отдать… привезти… Вы сами сказали…

Да, фотография… Про нее он забыл совершенно – а лишиться не хотелось бы… Конечно, нужно забрать – но только не сейчас, а когда утихнет насовсем… Может, через кого-нибудь, потому что увидеть Гостью еще раз…

– Это не к спеху, когда-нибудь при случае вернете, только не потеряйте, – раздраженный собственной несообразительностью, буркнул он. – У меня руки в глине, можете вы это понять?! Вы сейчас – мешаете. Пр-рошу пр-рощения, – последнее вышло и вовсе оскорбительно – ну да ничего, лучше уж так, чем…

Он тяжело оперся на телефонный столик и перевел дух. Вот и все. Больше она не появится. Слава Богу – пронес. Действительно, надо посмотреть, что там с глиной… Складки Петру Аркадьевичу на пиджаке поправить, что ли… Это уж последние штрихи. Хорошо получилось. Ай да Пушкин, ай да сукин сын…

Гостья приехала на следующий день без всякого звонка – предательски заголосил домофон, и Скульптор опять охнул: она – и сразу засуетились злые мысли. Ну и хватка у бабы, ничего не скажешь… Не так-то просто от нее будет отделаться… Раз палец дал – теперь руку до плеча откусит… Сейчас вот сказать ей: я, мол, вам подъезд открою, так бросьте в почтовый ящик… Или еще лучше: я не один, принять не могу – и пусть кушает… Или это уж совсем хамство? А не хамство приезжать вот так, как снег на голову? Ведь она же ему никто… Нахалка, вот что… – все эти соображения бойко провернулись в нем в нем еще до того, как он ответил на домофон и точно узнал, кто стоит внизу – мог быть и дворник, в конце концов… Но отозвалась Гостья – робко, извиняючись:

– Простите ради Бога, я тут в выставочный зал по работе ездила и захватила фотографию… Вы, может быть, хотите, чтобы я ее в почтовый ящик опустила?

Он не решил для себя – верит ли ей. А может, и правда – она просто щепетильный порядочный человек, возвращает ценную вещь, затерять ее боится, а он, осёл самодовольный, накрутил себе: хватка, наглость… Просто хорошая женщина, жена и мать, одаренная журналистка, никакая не охотница за скальпами… И сейчас он выставит себя полным невежей и сволочью, не заслуживающим не то что такой замечательной статьи, но и вообще доброго отношения…

– Ну что вы, зачем… – пробормотал сконфуженно. – Поднимитесь на минутку.

Но когда увидел ее тревожные глаза на словно осунувшемся за двое суток лице, понял: никакой ошибки не было, эту женщину в нем что-то зацепило, он не получит по физиономии даже если вот прямо сейчас обнимет ее без слов и начнет целовать – но только тогда уже нельзя будет оторваться – ни сегодня, никогда. Он с этим и в гроб ляжет. А она?

– Огромное вам спасибо, – внушительно сказал Скульптор, забирая в дверях из теплой руки белый конвертик от диска. – Очень признателен, что потрудились привезти. Очень. Но я работаю. Прошу меня извинить.

Гостья убито кивнула, отступая в пыльный лестничный свет – и вдруг словно растворилась в нем вместе с голубоватым мехом коротенького пальтеца, кольцами светлых волос, бегущих по воротнику. Скульптор прикрыл дверь, и в тот же миг все оборвалось в нем. Вот теперь она ушла навсегда. Он тут издевался над ней, в мужественного героя играл, а она взяла и ушла. И все.

Червонец боднул его твердой черной головой в ногу – Скульптор вздрогнул, глянул на кота и быстро спросил, будто рассчитывая на ответ:

– Думаешь – …?

Но сам он уже не думал – рванулся в чем был на лестницу, заметался по площадке и, увидев, что красная кнопка лифта горит, поскакал с девятого этажа вниз, ускоряясь с каждым прыжком, так что боялся не затормозить вовремя и врезаться лбом в бетонную стенку… Загадав на лету: «Если догоню, то… то все будет хорошо…», он вырвался из подъезда, будто его там убивали, теряя и кое-как цепляя обратно тапки, пронесся по узкой ледяной дорожке до угла – чтобы как раз успеть увидеть едва заметные на ярком солнце габаритные огни ее безнадежно далеко отъехавшего серенького «оппеля». Визитная карточка Гостьи лежала у него дома вместе с другими в элегантной коробке из-под английского чая – но в этот момент он уже знал, что позвонить ей никогда не посмеет…

Когда осторожно, чтоб не завалиться на бугристом льду – да головой об дом, оглушенно брел к своему близкому подъезду, знакомая серебристая «Самара» вновь оказалась где-то на обочине зрения. Равнодушно отметил: «А все-таки пасут гады какие-то…» – но это было последнее, что могло огорчить его в ту и без того горчайшую минуту…

Глава четвертая

Гостья уехала недалеко

и теперь плакала в машине, кое-как припарковавшись на Среднеохтинском. Жизнь в очередной раз летела под откос – впрочем, роковые эти откосы она уже считать устала. Да и были это, наверное, не откосы, а уступы в отвесной стене той главной пропасти, куда она начала стремительный полет еще двадцать три года назад – и все меньше и меньше шансов оставалось на то, что она сможет ухватиться за что-то спасительное раньше, чем придется вдребезги расколошматиться о каменистое дно… Скульптор не ошибался: Гостью он зацепил намертво с первой же встречи. Просто, рассматривая себя в зеркало и морщась от омерзения, он инстинктивно применил и к ней извечные мужские критерии подхода к влюбленности, не приняв в расчет, что женщина видит не внешность мужчины, а сразу замечает и оценивает то, что за ней стоит. В Скульпторе, чье лицо Гостья, пожалуй, помнила только в очень общих чертах, угадывалась хорошая родственность, словно души их где-то в забытых, но родных местах кроились по одному сложному, изгибчивому лекалу. По возрасту он годился ей в