Вариант свободы - Наталья Александровна Веселова

– Мы с Агатой всегда считали, что человек должен, в основном, общаться с себе подобными, а животные несут, так сказать, утилитарные функции: мясо, молоко, шерсть, перевозка грузов…

– Охрана, – некстати подсказала Агата, словно допуская наличия у животных чего-то вроде личных качеств.

– Ну, если животное, – намеренно не произнесла «собака», – выращено в питомнике и соответствующим образом выдрессировано, то почему нет, – с нарочитым равнодушием отозвалась Евгения.

Взгляд Сергея впервые тревожно метнулся на Агату: согласна ли она с таким мнением матери, не будет ли против драгоценного Роя?

Конечно, будет, дружочек, конечно, будет – дай только срок…

– Мы с Агатой, – подчеркнула она, – разумеется, вполне терпимо относимся к «братьям меньшим», но предпочитаем наблюдать их издали, причем, чем дальше, тем лучше…

Когда Сергей собрался уходить, Агата чуть не бросилась провожать его – понятно, хотела смягчить впечатление – но Евгения твердым взглядом остановила неразумную дочь: во-первых, пусть он это впечатление унесет с собой и хорошенько переварит, а во-вторых…

– Мне даже смотреть больно, как ты висишь на нем – точь в точь эти твои простецкие девчонки на своих парнях. Ни на секунду не вспомнила об элементарной девичьей гордости: с каких это пор девушка чуть ли не ночью бросается провожать молодого человека?

И только теперь, месяца на три позже, чем следовало бы, она дождалась от Агаты тех заветных слов, свидетельствовавших о доверии к материнскому мнению:

– Мам, ну как ты его находишь?

Неразумная мать тут же бросилась бы поносить того неотесанного мужлана, которого сегодня имела неудовольствие лицезреть, но не такова была Агатина мама:

– В целом, ничего: не пьет, я вижу, не курит, может, и неплохой малый, может, и удастся из него слепить что-то приемлемое…А пока, конечно… Гм, даже руки не знает, куда девать… Нет, армия, конечно, – это мясорубка, и целыми из нее не выходят. И потом, какая примитивность мышления – ты заметила? Медведи, собаки… Ты что, за неандертальца собралась? Он вообще читать умеет? Странно, по нему не скажешь…

– Мама, но он ведь добрый, хороший!

– Хороший-то хороший… Но что-то мне показалось, что он с некоторым удовольствием рассказывал о гибели медведицы… Не скрывается ли жестокость за этой «хорошестью»?

– Ну, мама!

– Кроме того, мужчина должен быть с руками – что толку, что добрый, если краны текут…

– Но он научится!

– Будем надеяться, будем надеяться… Одно хорошо – что свадьба не завтра, а через несколько лет… – она произнесла последнее ровным, само собой разумеющимся тоном, как дело, давно совместно ими решенное…

И плоды своих ненавязчиво-осторожных фраз Евгения начала пожинать обнадеживающе скоро. Настояв на том, чтобы молодые виделись, в основном, у них дома, за чуть приоткрытой ею, как бы невзначай, дверью Агатиной комнаты, она уже нередко слышала оттуда слегка раздраженный звонкий дочкин голосок:

– Сережа, я не понимаю, как можно было не прочитать такой известной книги!

– Послушай, ты хоть о чем-нибудь, кроме своего Роя, можешь поговорить?

– Ты вообще на медведя стал похож с этими лохмами – сходил бы в парикмахерскую!

И совсем уж материнские постулаты:

– Мужчина должен быть с руками, а ты и гвоздя прибить не можешь!

– Ты, наверное, меня не любишь, если не щадишь мои чувства!

Евгения тихо улыбалась: кризис болезни под названием «Сережа-Медведь», кажется, переваливал. Правда, ее иногда настораживала внезапная тишина, воцарявшаяся в комнате, и сердце падало: целуются! Строгая мать постучала бы в дверь, призывая к порядку, но Евгения, сжав зубы, заставляла себя смиряться: каждой девушке приходится через это пройти до свадьбы, тут уж всякая позволит, потому что боятся, дурочки, что без этого сбежит ненаглядный. Совсем не ценят себя. Счастье, что Агата твердо воспитана в таком духе, что совсем уж не уступит, – ведь перспектива «остаться наедине со своим горем и позором» всегда виделась ей самым страшным, что только может быть в жизни…

Не ежевечерне, чтоб не показаться слишком навязчивой и не побудить замкнуться, но раз-другой в неделю обязательно вызывала Евгения дочь на задушевный разговор, всегда начиная его чем-то особо располагающим, вроде: «А вот еще помню, когда была молодая…». Далее рассказывалось что-то, как правило, забавное, но поучительное, свидетельствовавшее об абсолютной невинности ее отношений с юношами, а заодно и о том, каким, собственно, должен быть идеальный влюбленный: трепетным, почтительным, бескорыстно готовым на любой подвиг во имя возлюбленной, – но при этом настроенным исключительно платонически.

– Подвернула я как-то раз ногу в турпоходе – несильно, в общем, и, при желании, сама бы идти могла. Но решила схитрить, проверить его чувства. Думаю: что станет делать – до станции-то далеко! И, знаешь, он даже не колебался: подхватил на руки и понес. Так и нес до самой платформы – и меня, и рюкзак, мне даже стыдно немножечко стало: ведь нога-то почти не болела уже…

– А что ж ты за него не вышла? – задавала Агата естественный вопрос.

– Так ведь рано еще было… Я, вот как ты сейчас, на предпоследнем курсе была, – пожимала плечами Евгения с любимым ею «само собой разумеющимся» выражением, применяемым, когда требовалось внушить дочери, что поступить иначе – противоестественно.

– Если он так любил тебя – что же не дождался? – пытала въедливая дочь.

– Ну… его папа был военный, и они уехали в Казахстан… А уж в Казахстан я, конечно, и сама не захотела, – поясняла мать, мимоходом иллюстрируя свое негативное отношение ко всяким там попыткам повторения подвига декабристок. – А кстати, как Сергей – поступать, наверное, вовсю готовится, не до встреч с тобой стало?

И назавтра слышала через дверь:

– Ты все со мной, да со мной, Сережа… А ведь тебе поступать летом, пора бы и готовиться… Да и у меня сессия на носу…

«Теперь уж вынуждены будут пореже видеться, потом она на практику уедет, а письма, звонки – это уже не то… Глядишь, и сойдет на нет…» – удовлетворенно размышляла по ночам Евгения.

Но после лета дочь вдруг замкнулась, чего раньше с ней почти не случалось. Не приходила по вечерам возбужденная, с порога начиная стрекотать: «Знаешь, мы с ним сегодня были… А он так смотрел… И я подумала… А он и говорит… А я потом Аньке