Вариант свободы - Наталья Александровна Веселова

тоже… За ручку ходят, сволочи, а я каждый день помираю… Чтоб, думаю, сгорела проклятая газета – тогда хоть видеть бы его ежедневно не пришлось! Раз подумала, второй подумала, и вдруг: а что, и сгорит! И с тех пор, знаешь, я письма ему строчить перестала… С наслаждением перебирала способы поджога – да такого, чтоб на меня и тени не упало… Три недели думала – и надумала, просто до гениальности… Я тебе расскажу… Даже нарисую завтра… Оделась во все черное и пошла, дождь лил сплошной, как специально… Для отхода одолжила машину у подруги, которая к газете отношения не имеет… Поставила ее за два квартала, чтоб никакой связи… Все чисто – и вы ничего не нарыли, а на крюк вообще внимания не обратили… Идиоты. Будто крюки у каждой двери присобачены. А утром узнала про Лильку. Узнала и обрадовалась. Потому и пришла, что если чужой смерти радуешься – значит, совсем конченный ты человек. Конченный. Так что сажай меня, Марина, сажай, не сомневайся… А то я не выдержу и Олегу похвастаюсь, а он из меня кишки вынет. Не то, чтоб их очень было жалко, а не хочу, чтобы именно он. Другой бы – и глазом бы не моргнула – но не он… Понимаешь? Лучше уж к ментам… Те хоть просто посадят… Лет на пятнадцать…

– На пять, – машинально поправила я. – Убийство непреднамеренное, да и эту статью вообще могут не навесить, потому что ты не знала и не могла знать, что в помещении есть человек.

– Всего на пять?!! – расстроилась еще пьяная Агата. – Жаль… Вернусь – еще маму родную застану.

Я подпрыгнула:

– А тебе что, ее не жалко?! И дочь свою не жалко?! А Пашу, наконец? Он же тебя любит! И ты его, как мне казалось!

– Этих? – подняла она брови в неподдельном удивлении. – Моих домашних бультерьеров? Шутишь, да? А Пашу… Да, жалко… Но уже не помочь… Ничему не помочь. Потому что после той радости любая другая не получится…

– Послушай, – присела я на корточки, легонько теребя ее. – В любом случае, в милицию не сейчас идти… А утром…

– …проснусь и передумаю? Никогда, – вдруг совершенно трезвым голосом закончила Агата. – Это же мой последний шанс… на свободу.

И она правда не передумала. Утром была бледная, серьезная и, как оказалось, свой ночной монолог дословно помнившая. Поэтому все мои попытки отговорить или облегчить ее участь отклонила грустно и твердо. Единственное, на что согласилась, – это чтобы я пошла с нею в наше отделение, и то лишь потому, что опыта «сдаваться», как и подавляющее большинство граждан, не имела никакого.

В полдень тяжелого, мутного и жутковатого декабрьского дня – жутковатого тем, что, казалось, не прошло еще и утро, а уже начинает смеркаться – мы подошли с Агатой к дежурному в моем бывшем отделении. Я сразу узнала в нем балагура и балбеса Митю и порадовалась, потому что с ним наименее мучительно было иметь дело.

– О, Маринка! – расцвел он в безответной улыбке.

– Это Агата Аркадьевна Нащокина, – без тени дружеских эмоций сообщила я. – Она пришла писать явку с повинной…

Даже в вестибюле было холодно, темновато и влажно, и я некстати заметила вдруг, что Агатино тонкое коричневое пальтишко сегодня совсем не по погоде…

Эпилог

Суд над Агатой состоялся довольно быстро, ввиду ее активной добровольной помощи следствию. Связей Олега не хватило для того, чтобы удушить ее в тюрьме, а моих – хватило, чтобы ее не заставили под пыткой подписать умышленное убийство. В суде Олег не здоровался со мной за то, что я не отдала в его руки виновницу гибели возлюбленной, – но, имея в виду мое милицейское прошлое, мстить мне за это не покушался. Агате вменили – и она согласилась – умышленный поджог, причинивший ущерб в крупном размере, и убийство по неосторожности. На суде она держалась со спокойным достоинством и получила свои семь лет строгого режима, не дрогнув и краешком губ. Мать ее не появлялась в суде и никогда не посещала дочь в следственном изоляторе. Только Эля однажды дождалась момента, когда ее маму вывели из здания суда к машине. Девочка с воплем рванулась было к ней, Агата схватилась за сердце, но конвоирши мгновенно прекратили чувствительную сцену.

В изоляторе мы навещали ее по очереди с Пашей. Ему удалось убедить Агату креститься, и она охотно согласилась, выбрав себе простонародное имя Агафья. Священник подарил ей маленькую Библию и молитвослов с Псалтирью. После осуждения Агату этапировали к месту отбывания наказания, и, прощаясь с нами, она строго-настрого запретила нам писать ей, слать посылки, навещать и вообще пытаться как-либо облегчать ее жизнь. За все это время Агата ни разу не плакала – наоборот, лицо ее выглядело гораздо более живым и одухотворенным, чем до тюрьмы. С нами она держалась вежливо, но суховато, и явно видно было, что она тяготится нашей заботой. Через решетку она попросила у Павла прощения за причиненные страдания – и он заплакал, а она улыбнулась.

Хлопоты об Агате и волнения незаметно сблизили нас с Пашей, и вскоре мы оба, давно переболев страстями на стороне, стали жить вместе. Спустя год, уже ожидая ребенка, поженились – круг замкнулся.

Я больше не работаю, готовясь к рождению малыша, но магазинчики моего мужа приносят небольшой стабильный доход – пока хватает, а там как Бог даст.

Об Агате мы никогда не разговариваем, а если вспоминаем – то каждый про себя.

2006 г.

Букино

Примечания

1

Л. Соловьев, «Возмутитель спокойствия».

2

Тамагочи – популярная «живая» игрушка на рубеже XX и XXI вв.