Вариант свободы - Наталья Александровна Веселова

Меня брали на понт. Лишить опекунства старого заслуженного большевика бабу Таню было практически невозможно. Во всяком случае, на это потребовались бы минимум те три года, что оставались до моего совершеннолетия, потому что бабушка билась бы за меня, как за Родину. Это я теперь понимаю, а тогда оледенела – нет, ополоумела от страха. Призрак детского дома преследовал меня днем и ночью еще несколько месяцев, стоял в гадких учительских взглядах, нависал над каждой прогулкой, над каждым украденным телефонным разговором.

Добавилось еще и другое мучение. О разборке в кабинете директора, конечно, на школьной линейке не объявляли, но все равно неведомыми путями о ней стало известно кругом, и это послужило словно неслышной командой: «Ату ее!». Первый звоночек прозвенел в девичьей физкультурной раздевалке, когда я, подвинув на скамейке чужую сумку, чтобы получить себе место, вдруг услышала от Ани Морозовой, первой в классе оторвы: «Не смей трогать мои вещи своими б….скими руками!». С этого момента, если я вдруг касалась чьей-то собственности или даже просто чужой парты, девчонки начинали сразу изо всех сил тереть это место платком или демонстративно мчались мыть руки с мылом. Они, конечно, не боялись никакой заразы – просто ни у кого из них еще не было «своего» парня, и они поголовно смертельно завидовали мне, первопроходцу на тернистом женском пути. Когда я входила в помещение, ученицы замолкали на полуслове, и даже моя лучшая подруга Юля, повинуясь жестокому нажиму большинства, в случае неповиновения грозившего обструкцией и ей, пересела от меня за парту к одинокой тихоне, которую мы вместе, бывало, высмеивали… Когда однажды староста «забыла» включить меня в список на посещение Золотой кладовой, я пожаловалась классной – и что же услышала в ответ? «А что ты хочешь? Наши девочки – все сознательные комсомолки. Они возмущены твоим поведением и не хотят иметь с тобой ничего общего».

«Обструкция» длилась с апреля, когда открылся мой подлинный аморальный облик, по конец экзаменов, а в сентябре все сделали вид, что ничего такого не происходило, потому что сами за лето повлюблялись – пришла пора. У них пришла, а у меня – закончилась.

Двое взрослых людей, оказавшись со своей «неудобной» для других любовью во враждебном окружении, еще могут как-то бороться с обстоятельствами и людьми, но редко побеждают: чаще всего, пройдя через трагедию, расстаются. Только единицы ухитряются выстоять в неравной борьбе, но и их победа имеет отчетливый горький привкус… О подростках, находящихся в зависимости от родителей и педагогов, нечего и говорить: они обречены. Редкие случаи счастливых «школьных» браков возможны только с чьего-либо благосклонного и, в общем, мудрого разрешения…

Конечно, мы с Пашей не подчинились после первых окриков, конечно, продолжали свои конспиративные встречи у третьего помойного бака второй подворотни налево, но грянули экзамены – мои, его, потом опять его… Встречаться стало все труднее и труднее, и, как водится, мужчина устал первым, а мне пришлось смиряться. Смиряться и плакать, как это делали все от века женщины, хоть раз любившие…

Мы увиделись вновь два года назад – как это принято говорить, случайно. Оказалось, что одна из многочисленных знакомых Даши-художницы была замужем именно за ним, в перестройку переметнувшимся из инженеров-конструкторов во владельцы сети мелких магазинчиков. Она побыла немножко его женой, приохотив мужа к посещению Дашиной мастерской – и развелась, раздружившись заодно и с Дашей. А Паша остался в редких, но постоянных приятелях, особенно ценимый и приглашаемый за то, что не раз и не два покупал у нее акварели, не зная, с каким подарком идти в гости к другим людям… Я появилась в мастерской, когда Паша был уже прочно разведен, замотан бизнесом и подсажен на алименты. Мне он каждый раз радовался, как ребенок, непринужденно болтал со мной на все темы, не касаясь лишь прошлого – считая его то ли не заслуживающим внимания, то ли, наоборот, чересчур болезненным для лишних прикосновений. Несколько раз он даже звонил мне, и разговоры всегда сводились к тому, что на днях нужно обязательно где-то встретиться и «посидеть», но в следующий раз мы опять «сидели» на очередном празднике у Даши… Внешне Паша заматерел, еще более порусел, возможно, благодаря объявившейся красивой густой бородке, внутренне обогатился и расцвел, похоронив маму и приняв Православие, чем несказанно порадовал бы бабу Таню, доживи она до этого известия…

И вот, примерно раз в месяц собираясь на настоящее или придуманное торжество к Даше, я всегда втайне надеялась, что именно этот день и станет поворотным, и мы, наконец, договоримся о конкретной дате «посидения», а потом жизнь моя, сделав аккуратный круг, замкнется на самом начале, доказав правильность избранного пути. Чтобы окружающим уж слишком не бросалось в глаза, что я «высиживаю» Пашу, я всякий раз старалась прихватить с собой еще кого-то – для того и требовалась мне теперь Агата.

На беду ли, на радость пришла в мою взбалмошную голову эта идея, знать мне было тогда не дано. Но в одном я не ошиблась: Паша Волынский и на этот раз не изменил своему правилу приходить в Даше на любое подобие праздника, вновь не преподнеся даже маломальского сюрприза, потому что название ее духов благоразумно заучил еще в самом начале знакомства, и, как обычно, имел в кармане известную сумму, чтобы купить у Даши оригинальный подарок третьему лицу.

Агата пришла со мной в длинном черном платье, порадовав, верно, маму проявлением хорошего вкуса, но забыв сообщить ей, что намеревается потом набросить поверх него васильково-голубую тунику и надеть свое единственное уцелевшее, но впечатляющее колье; ее волосы, разбросанные по плечам, отливали старым золотом – словом, было на что посмотреть, богема оценила.

Перецеловавшись, как это у них принято, со всеми, я оглянулась на Пашу, ожидая увидеть его обычный виновато-радостный взгляд, обещающий, что уж на этот-то раз… Паша не смотрел на меня вовсе, а почти что неприлично не спускал глаз с Агаты и даже не посчитал нужным – или попросту не мог – скрыть свой восторг, восхищение, преклонение перед этим внезапно явившимся божеством. И Агата, раз глянув в его сторону, уж больше не отвела взгляд, который сразу смягчилсяя и просиял не характерной для нее доверчивостью. «Не знакомы ли они, часом?» – мелькнула у меня мысль – до того сердечно, по-родственному сразу заговорили эти двое…