Вариант свободы - Наталья Александровна Веселова

Она так замотала головой, что губы не успевали за щеками, как у Чеширского кота.

– Я… честное слово… Я вам принесла очень важную вещь… И готова отдать, но… но… – и она решилась на то, что делают все без исключения героини серийных книжек в дрянных обложках. – Но… не бесплатно… Ценная информация стоит… д-дорого…

Представляю себе, что случилось бы с девкой, если б на моем месте оказался кто-то поматёрей! Но и мне надоело возиться. Я грозно поднялась, зависла над ней и тихо, но очень доходчиво прошептала:

– Ты кому впариваешь, мокрощелка? Ты хоть знаешь, что за такой базар бывает? Ты ж у меня с места этого не сойдешь… – я действительно не на шутку рассердилась.

Жанна разинула свой черный рот, хотела было что-то пискнуть, но передумала, сообразив, что помочь ей никто не успеет.

– Вещь на стол положи, – миролюбиво посоветовала я.

Не сводя с меня затравленных глаз, она боком выложила на стол мятый розовый конверт.

– Откуда?

– Из к-корзины… мусорной… М-месяц назад… У-а-а-Олега в кабинете… Утром захожу к нему – а…. Он-н письмо распечатывает… Конверт красивый… Наверно, д-дома из ящика достал поп-поп-по пути… А вечером вижу – оно надорвано… В корзине ва-ва-валяется… Ну, и я…я… Интересно же!

– Сгинь, – разрешила я.

Жанна распалась на атомы, а я схватила конверт.

Так. Адрес написан от руки, а на месте данных отправителя нарисована ромашка с острыми лепестками. Я выхватила письмо, развернула небольшой, но плотно исписанный с обеих сторон лист и вместо подписи увидела того же скромного представителя флоры. Вернулась к началу: обращение тоже отсутствовало. Я сомневалась только несколько секунд, но когда они минули, сомнения исчезли безнадежно. Не для того, чтобы проверить, а лишь с целью убедиться в собственной правоте, я вытащила из кармашка сумки четвертинку листа, на котором Агата вчера написала мне номер своего мобильного, приписав под цифрами крупно: Агата Нащокина. Эта чертова дюжина букв еще до того, как я прочитала письмо, рассказала мне больше, чем целая папка дела. Потому что эти упитанные, кругленькие, но вверху неожиданно готически заостренные буквы были абсолютно идентичны тем, которыми было написано письмо Агаты Нащокиной к своему непосредственному начальнику и моему клиенту.

А, теперь безразлично: я все потеряла. Ты думал, я только тебя потеряла? Нет, все. Вообще все. Усмехнешься, скажешь – дамская экзальтация? У нее мать, дочь, подруги, кавалеры – не один, так другой… Ничего этого у меня нет без тебя. И меня нет. А есть, вот уже третий месяц, бездушный манекен, привычной рукой строчащий фальшивые письма. (И это одно из них, подумаешь ты. Неправда.) Этот манекен живет только одним стремлением: дождаться вечера, когда можно будет запереться в ванной – единственном месте, где меня никто неожиданно не схватит за руку, – достать из кармана халата конверт с нашими фотографиями и перебирать их, включив воду, чтобы никто не услышал, если я вдруг зарыдаю вслух. Все равно мама вскоре начнет беспокоиться (она почему-то считает ванную законным местом сердечных приступов), станет стучать, возмущаться, что я заперлась («От кого тебе закрываться?»). Еще я могу смотреть на них в те редкие минуты, когда остаюсь в доме одна – и то напрягшись в ожидании звонка или ключа в двери…

Их шесть, наших карточек. На одной из них мы празднуем в редакции день рождения Тамары, и кто-то удачно заснял нас в тот момент, когда мы интимно наклонились друг к другу, что-то обсуждая. Это было в самом начале нашей любви, когда мне еще казалось, что она – навсегда. Две других сделаны в Александринском театре во время кого-то газетного форума: в зале (мы одновременно повернули головы на чей-то оклик) и в фойе во время фуршета. Ты – в смокинге, я – в вечернем платье и с жемчугом на шее, мы пьем шампанское, и ты так задорно смотришь на меня поверх бокала… Остальные три сделаны весной на конференции в Анапе – во дворце, на набережной у моря, под дурацкой пальмой – и везде, кроме нас, на снимках присутствует кто-то еще… И все. Больше у меня ничего нет, понимаешь? У меня шесть цветных глянцевых бумажек – вместо рассветов и закатов, стихов и свечей, губ, заснувших в поцелуе, ресниц, дрожащих под солнечным зайчиком, любого милого спора, где побеждают оба, потому что любят…

Нет, я вру, конечно, у меня есть, кроме фотографий, еще целая куча самых необходимых вещей: остывшая гречка за завтраком, к которой я так и не притронулась, потому что с ночи еще не смогла проглотить комок затвердевших слез; огрызок карандаша с отпечатками твоих зубов, преступно украденный мною из твоего кабинета; фарфоровый единорог, купленный мною в твоем уже безразличном присутствии и не принятый тобой в подарок; туфля со сломанным каблуком – сломанным на твоей лестнице, когда я, ослепнув от слез, летела вниз, мечтая упасть и разбиться…

Да я богачка, скажешь ты! У многих и того нет – а только горький прах воспоминаний. А у меня еще есть почти ежедневная пытка видеть тебя с другой – и с какой другой! Мне оскорбительно даже подумать, что ты – ты! – мог променять меня – меня! – на ходячее пустое место, о котором нельзя сказать ни плохого, ни хорошего… Ты, с твоим масштабом, размахом, глобальностью – и поговорка про седину, бороду, беса и ребро…

Ты мечтал бы, наверное, чтобы я ушла совсем, забылась и растворилась, но – Боже мой! – мне некуда идти! Вся жизнь моя была путем к тебе, и я дошла до своего родного места, а путь от тебя – противоестественен, гибелен, невозможен! Я ведь ничего уже не прошу, ни о чем не мечтаю. Это раньше я накопила целый короб мечт и вынимала под настроение по одной… Вот мы вдвоем, взявшись за руки, бежим по золотой воде… Вот бредем меж махровых сосен по скользкому хвойному ковру… Вот… Да какая теперь разница – мне уже хватает того, что ты где-то есть, что-то делаешь каждую минуту моего безотрадного бытия… Разреши мне – хотя бы в память того, что было, иногда в этих письмах раскрывать тебе мое сердце, потому что иначе оно разорвется и убьет меня. Я не против, но ведь есть еще долг перед близкими – спасибо ему. Разреши мне просто быть.

Я едва перевела