Вариант свободы - Наталья Александровна Веселова

Агата выкладывала на подоконник различные предметы: пудреницу, тюбик тональника, румяна, тени, тушь, помаду, карандаши, коробку, в которой что-то звякало, пакетик, откуда торчало что-то яркое…

– Остальное лежало в столе, в редакции, и теперь пропало, – пояснила она, меж тем как я стояла столб-столбом.

Быстро и точно она нанесла немного тональника, мгновенно припудрилась, кинула два-три мазка румян, помахала карандашиком вокруг глаз и бровей, моментально подкрасила веки и губы, подержала в руке тушь, но не воспользовалась ею, пробормотав: «А, не на выход», – после чего одним движением сгребла все обратно в косметичку.

– Что вы делаете? – задала я идиотский вопрос.

– А вы не видите? – бросила Агата через плечо, расстегивая пальто и открывая брякающую коробочку.

Оттуда явилось крупное красивое колье из резного переливчатого перламутра, оправленное в белый металл со стразами, и такие же серьги, размером с советский юбилейный рубль. Все это – и еще два больших перстня – молниеносно оказалось на Агате, а коробочка улетела в сумку. Агата застегнулась и взялась за последний пакетик, вытянув из него широкий яркий палантин плотного расписного шелка. Его она небрежно набросила на пальто – и одним движением сорвала резинку с волос. Они упали ей на плечи пушистыми кольцами, и Агата обернулась ко мне:

– Ну, как, нормально?

– Ну, вы даете… – глубоко пораженная, выдохнула я.

Все манипуляции заняли не более десяти минут – и передо мной стояла абсолютно другая женщина! Неузнаваемая. Эффектная. Невыразимо притягательная.

– Удивляетесь? – спросила она. – Все очень просто: в доме моя мама такого бы не потерпела, а я не могу ее расстраивать. Вот и нашла выход. Немного, правда, хлопотно, но ничего, за пятнадцать лет привыкла, руку набила.

– А… А когда обратно идете… – запиналась я.

– Проще пареной репы, – Агата опять расстегнула сумку и показала мне флакон лосьона и пачку ватных дисков. – Даже вечерний крем частенько здесь накладываю, потому что у мамы твердое убеждение, что пользоваться можно только детским, а остальные для кожи – яд.

Я хлопала ресницами, все еще не сумев взять в толк, зачем, в конце концов, нужна такая конспирация: как известно, всем матерям что-нибудь не нравится в манере дочерей одеваться и краситься – но кто же на них внимание обращает? Мажутся себе спокойно под старушечье бормотание, потом ее в щечку – чмок – буду поздно – и адью. Женщине – самобытной и запоминающейся, стоявшей теперь передо мной, было не менее тридцати семи лет, а она, как школьница, исподтишка красилась в подъезде, опасаясь материнского гнева! И чьего гнева? Той деликатной, интеллигентнейшей дамы, которую и язык-то не повернется назвать «старушка» или «бабушка»! Я отказывалась верить.

– Не поняли? – улыбнулась Агата. – Сейчас объясню, пойдемте пока.

В этот момент у нее где-то заиграл мобильный.

– Да, мам, – поднесла она трубку к уху.

Мобильный был качественным, и я отчетливо услышала:

– Дочка, ты где? У тебя все в порядке?

– Да, мам, мы тут недалеко в кафе разговариваем. Все нормально.

– Смотри, не задерживайся слишком: темно будет возвращаться, – доносился заботливый голос. – Мы тут без тебя скучаем…

«А без меня никто не скучает и никогда скучать не будет, – завистливо подумала я. – Матери нет, так хоть бы ребенка родить додумалась, когда помоложе была…».

– Пошли, – сунув телефон в карман, подтолкнула меня Агата, как уже в чем-то соучастницу. – Понимаете, моя мама – не как все. Она человек с очень хрупкой нервной организацией. Слишком тонко чувствующий. Склонный к некоторым гипертрофированным фантазиям. Живущий в особом мире – несколько иллюзорном, книжном таком… Читает в институте Герцена русскую литературу девятнадцатого века – представляете, что это такое? И она сама вся оттуда, с теми представлениями, какой должна быть жизнь, человеческие отношения, место женщины… Понимаете? Такие люди – штучный товар, они на вес золота, их беречь надо… Ну, не может она осознать – не может! – что сейчас многие понятия изменились. Что мода другая. Что красиво накрашенная женщина с эффектными украшениями вовсе не обязательно проститутка. Для нее же это однозначно: красишься, украшаешься – значит, легкого поведения, и тебя никто вокруг не уважает. Студенток своих она всех считает «падшими», для нее все, что кругом, – падение нравов, причем без оговорок. Она женщина принципиальная – видели таких? Она не пережила бы, узнав, что вне дома я другая: для нее это было бы равнозначно открытию, что я торгую собой на улице… Нет, она бы не стала ругаться – ругаться в том смысле, который вы вкладываете в это слово. Она бы… Не знаю что, но это ужасно. Один ее взгляд, бывает, такой… С молчаливым упреком… И все, мне достаточно… Или молча уйдет в свою комнату, ляжет и лежит. Просто смотрит в потолок. Она все воспринимает глубже, чем мы с вами… Однажды, например, она опустилась на стул, уронила руки и сказала: «Никогда не прощу себе, что упустила собственную дочь. Ты как будто и не моя вовсе, словно тебя в роддоме подменили…». Это было, когда я сдуру второй раз замуж собралась. Теперь, когда на пять лет назад оглядываюсь, вижу, за какое ничтожество, от которого она меня одной той фразой спасла! И вообще, я перед ней сильно виновата, а она все простила – никогда зла не помнит… Святая женщина – ее все такой считают, абсолютно все, кто знает: друзья, родственники, студенты… Она такая, знаете… Бывают люди, которые – выше… К которым как бы не только грязь, но вообще ничто дурное не прилипает…

– А чем же вы перед ней так провинились? – ляпнула я и спохватилась: – Ой, извините, я, кажется, что-то лишнее…

– Ничего особенного, пожалуйста. Дело прошлое, – махнула рукой Агата. – Двадцатилетней дурой выскочила я за одного подонка, который меня потом с грудным ребенком бросил. Сейчас известный режиссер, всякая собака его знает, поэтому имени даже не назову. Деньги лопатой гребет. Только мне от него ничего не надо. Мама меня тогда еще надоумила, чтоб и отцовства его лишить, и от алиментов отказаться, чтобы, в случае чего, не предъявил бы претензий к Эле, когда она вырастет… Мать моя тогда, за два года моего брака, на десять лет состарилась! В сто раз больше, чем я, переживала… Сказала: вырастим. И растит – ни словом меня не попрекнула, ни разу… Всегда – и в садик, и