Вариант свободы - Наталья Александровна Веселова

светлые ресницы, обрамлявшие тусклые маленькие глаза, невесть отчего показавшиеся мне раньше огромными и выразительными, явно обозначившиеся морщины у губ и глаз, невнятное мышиного цвета платье, невыгодно облегающее грузное тело, – и она еще казалась мне аппетитной пышечкой! – весь ее облик был как бы отмечен то ли тяжелой думой, то ли душевным раздором. Мне даже стало неловко от такой метаморфозы. Агата устало поздоровалась, и мы прошли в небогато обставленную, но чистую и уютную комнату, где у круглого стола, накрытого как раз такой хрустящей скатертью, какую я уже успела мимолетно вообразить, деловито хлопотала Элечка. Увидев, что она занимается выставлением четвертого прибора, а именно – трех тарелок, высокого стакана, вилки, ножа, ложки в строгой последовательности и хитроумно свернутой салфетки, я поняла, что меня специально к обеду не ждали, и, стало быть, семья всегда обедает так, да еще, очевидно, по упрощенной схеме: не праздник ведь и не воскресенье.

Агата уже знала, что мой визит к ней неофициальный, что я отныне на вольных хлебах, – причем, похоже, ей сказал об этом Олег еще раньше, чем я, – и поэтому полуфамильярно, как никогда не заговоришь с милиционером «при исполнении», она чуть толкнула меня локтем, входя в комнату, и быстро-быстро прошептала:

– Марина, у меня к вам большая просьба: ни в коем случае не говорите при матери, что у нас там погиб человек. Она очень больна, у нее давление – еще, не дай Бог, распереживается. Мы с вами после обеда пойдем, выпьем кофе в кафешку тут рядом – и поговорим обо всем. Раз уж пришли, когда мама и дочка уже вернулись, пообедайте спокойно, но ничего лишнего… пожалуйста…

Мне оставалось только конспиративно кивнуть.

Сам обед мне не очень понравился: курицу можно было не отваривать, а поджарить, в суп я бы положила специи, а на гарнир приготовила не пресный рис, а картофель-фри. Но в этом доме, как я поняла, заботились, прежде всего, о том, чтобы пища была полезной и здоровой, а вкус предпочитали естественный, не забитый посторонними примесями: для разнообразия можно и так поесть один разок.

– Мы считаем, что не следует делать из еды культа, – с улыбкой сказала Евгения Иннокентьевна, наливая мне из белой с синим супницы первую тарелку как гостье. – Поэтому не взыщите, у нас все очень просто, без особых изысков. Мы любим, чтобы на столе были натуральные, не убитые продукты, без жира и лишней соли. Так и гастрита избежишь, и холестерина не наглотаешься. И вообще, то хорошо, что естественно.

За обедом поддерживался довольно непринужденный разговор, который не мог, конечно, не коснуться пожара, и Евгения Иннокентьевна вскользь посетовала на то, что Агата работала в таком нереспектабельном, мало уважаемом месте, как «желтая» газета, и почти не скрывала радости оттого, что дочери теперь придется искать себе новую работу.

– Мы с Элечкой все надеемся, – тихим, проникновенным голосом говорила она, – что наша мама теперь перейдет на другое поприще. На наш взгляд, ей бы теперь в самый раз подумать о преподавательской работе, от которой она по молодости так опрометчиво отказалась. Ведь какая у нее специальность – сами подумайте! Педагог, русский язык и литература, диплом Герценовского университета! И восемь лет разбирала какие-то чужие письма… Понять не могу такого удовольствия…

Похоже, Агата не просветила свою мать относительно того, как именно в их газете обходились с письмами читателей, и чем в действительности занимался «отдел писем», состоявший из Агаты и ее подружки. И правильно сделала: зачем расстраивать такую славную маму?

– Одна из моих бывших коллег по преподаванию в университете Герцена сейчас как раз директор довольно престижной гимназии. Она была в восторге от идеи принять Агату к себе – с неплохим окладом, с премиями, с надбавками… И вот мы с Элечкой все последние дни только тем и заняты, что уговариваем нашу маму…

– Гимназию, по крайней мере, не сожгут, – вдруг тихо, но твердо вставила девочка.

– Зато захватят в заложники, а потом перестреляют учеников вместе с учителями, – безо всякого выражения отозвалась Агата, продолжая невозмутимо резать на своей тарелке куриное бедрышко.

– Вздор, Агата. Здесь Петербург, а не какая-нибудь Осетия, – холодно заметила Евгения Иннокентьевна. – Все дело в тебе, в твоей совершенно непонятной позиции… Представляете, Марина, женщине уже далеко за тридцать, а она никак не возьмет в толк, что давно пора бы иметь работу не абы какую – а настоящую, уважаемую работу. Мне ведь даже не умереть спокойно, вы понимаете? Все болею, болею, а умереть не могу, пока дочь не стоит на ногах, а значит, и внучка под угрозой… Не отпускает забота о двух самых близких людях!

– Мама, не расстраивай себя понапрасну, я подумаю! – Бабуля, опять ты о смерти! – в два голоса наперебой зазвенели Агата с Элей, а я улыбнулась от умиления: не каждый день увидишь такую дружную, крепко спаянную семью, где каждый дышит один другим, и все пронизано самой трепетной заботой друг о друге – любовной опекой до самых мелких мелочей.

После обеда я прощалась в прихожей, а Агата надевала длинное коричневое пальто, намереваясь идти со мной в кафе для разговора…

– Мы в нашей семье не признаем кофе, и вам не рекомендуем, – говорила Евгения Иннокентьевна, с милой грацией подавая мне руку. – Заработаете себе к сорока годам гипертонию – что в этом хорошего? Мы пьем только зеленый чай… Не знаю, Агата, есть ли он в этом твоем кафе?

– Не беспокойся, мама. Марине нужно только поговорить о пожаре, у нее работа. Мы уходим, просто чтобы вам не мешать. А если зеленого чая не будет, я так посижу, – сразу же утешила ее дочь.

Мы вышли на площадку и вызвали лифт, но, когда вошли в него, Агата, к моему изумлению, нажала кнопку не первого, а третьего этажа, на мой удивленный взгляд лишь пробормотав: «Сейчас поймете».

На третьем этаже Агата привычно свернула налево, в противоположную сторону от лестницы, я, недоумевая, – за ней. Она толкнула одну из дверей, и мы оказались в небольшом помещеньице, где была еще одна дверь, а рядом с ней – окно. То и другое вело на длинный общий балкон.

– Чудеса планировки, – невесело подмигнула мне Агата, плюхая на подоконник весьма объемистую сумку, которая, как оказалось, была у нее на плече.

Я ровно ничего не понимала.

Быстрыми, определенно, привычными движениями,