Вариант свободы - Наталья Александровна Веселова

Это все было давно-предавно и как будто не по-настоящему – да и вообще, как можно было чувствовать себя счастливой в эпоху, когда даже не было цветного кино, а имевшееся черно-белое кажется сейчас убогим и диким. Чего стоят, например, пенопластовые льдины и настоящие жестяные ведра без ручек на головах у псов-рыцарей в исторической фильме про действительно великие дела! Счастливой – в годы, когда порядочной девушке полагалось два платья и две пары туфель – на каждый день и на выход – а все, что сверх того, считалось баловством и расточительством! Когда единственные, драгоценные фильдеперсовые (фильдекосовые?) чулки приходилось носить или на тугих подвязках или на ужасающей конструкции под названием «пояс с резинками» – и ни одна идиотка не догадалась пришить их к тогдашним длинным трусам и так изобрести удобные колготки! Когда невозможно было безоглядно наслаждаться любовью не то что с любовником, а и просто с законным мужем, потому что над каждым ложем страсти стоял призрак нежелательной беременности по причине полного отсутствия сколько-нибудь эффективной контрацепции! Когда еду приходилось готовить на пожароопасных примусах, на глазах у далеко не всегда доброжелательных соседок, а утром умываться холодной водой, отстояв очередь к крану, на глазах у них же – и их мужей! Когда просто собственная комната – пусть даже пополам с мужем – виделась недостижимым счастьем, и в порядке вещей казалось, что в одной живут от четырех до восьми человек! И так далее, и так далее…

Невообразимый, неудобный, смешной, пошлый, трагичный мир рисовался в воображении за пределами того его кусочка, что представал перед нами на фотографиях, – и, в любом случае, он видится нам теперь черно-белым. А те полуживые существа – слюнявые, с дрожащей нижней челюстью (отчего выпрыгивают вставные зубы), с синими губами и свалявшимися клочьями серых или белых волос, те бывшие люди, которых доставляют нам теперь в комнату для свиданий в сумасшедшем доме, – они считали этот мир своим и вольно ориентировались в нем. Они вовсе не возмущались, например, отсутствием Интернета и мобильников для немедленной связи с близкими, а послушно бегали на «междугородний телефон», где покорно часами ждали, пока их соединят с родными, чтоб успеть бестолково прокричать им что-то в трубку в течение заказанных трех минут… Они смирно стояли шестыми в третьем ряду справа среди других себе подобных, которые все, все уже умерли, умерли, умерли! Или умирают… Стояло человек пятьдесят на фотографии начала тридцатых, и каждый из них уже встретил смерть в одиночку – свою, единственную, как невесту… Кто-то вскоре был отправлен в лагерь и сгинул там, иной счастливчик покрыл себя неувядаемой славой на войне, а последние из могикан, как моя баба Таня, – мучительно угасли вот в таких «богоугодных заведениях», уже при жизни начиная принимать адские муки… Это последнее, впрочем, дает неплохую надежду на то, что адские муки ограничатся для них земными и доказывает, что личный, миниатюрный адик каждый из нас всегда непринужденно носит с собой.

– Не думала я, не гадала, Катенька, – бредила баба Таня, в очередной раз принимая меня за персонаж со своих фотографий, меж тем как я, избывая острое чувство вины, деловито толкала ей ложкой в рот самый дорогой йогурт, какой только смогла найти. – Не снилось мне даже, что и меня посадят в лагерь, и будешь ты мне передачки носить… А я уж и руки поднять не могу, сил нет – так изработалась… А работа страшная тут, тяжелая, под землей… В темноте… Все долбим, долбим стены, а они черные… А мы долбим… А как надолбим побольше – на себе в другое место перетаскиваем… И опять долбим… И опять перетаскиваем… А грохот стоит, грохот какой! Потому что другие, которые не работают, они все в рельсы стучат железными палками… Мы все долбим, а нас бьют… Охранники бьют… Они такие черные, огромные… Глаза у них красные, а с зубов кровь капает… Вместо рук – лапы, с когтями… В лапах – плетки… Они мимо ходят, рычат и бьют нас… А мы долбим и таскаем, долбим и таскаем… А те – в рельсы стучат… Громко… И темно… И больно…

Вот тебе, Катя, десять лет дали… Одиночки… А выпустили уже… Значит, десять лет прошло, а я больше сижу… Все жду, может, и меня выпустят… Тебя же вот выпустили… А я уж и не помню, какой у меня срок… Ничего не помню… Хорошо, хоть ты зла не держишь, передачи носишь… Все правильно поняла, не осудила… Поняла, что лично к тебе я ничего плохого не испытывала… И не из-за Владимира вовсе, как ты, может, думала… Поняла, что говорить нельзя много – а ты говорила… А от слов до дела, сама понимаешь… Один шаг… Вот я и не хотела, чтоб ты сделала этот шаг… Спасла тебя, а то тебе же хуже было бы… Ты это поняла, и тебя выпустили… А меня посадили… Без права переписки… А за что – не помню… Ни суда не помню, ни сколько дали… А только долблю целый день… Правда, знакомых иногда вижу… Зойку вот недавно видела… Помнишь Зойку? Она здесь по рельсам стучала, но теперь ее от нас взяли… С общих… Ей сначала передачи приносить стали – такие белые круглые булки… Прямо в шахту бросали – и она их одна ела… Никто отобрать не мог… Как кто руку к ее булке протянет – так рука и отвалится… Правда, потом снова прирастает, чтоб работать… Ела, ела Зойка белые булки и понемногу сама стала такая же белая… И однажды ее забрали из шахты, наверх… А мне зато глаза выкололи… Теперь уж не вижу, а только слышу – а что слышать? Один гром да рев… Да еще плеткой как стегнут, как стегнут… Вот смотри, сколько рубцов на теле, смотри… – и синеватые в коричневых пятнах руки, уж и на руки не похожие, начали перебирать на груди халат.

– Няня! – не выдержала я и забилась в железную дверь, что вела в отделение. – Няня, сестра!

Она появилась на удивление быстро и, окинув опытным взглядом закуток для «свиданок», оперативно взялась за бабушкино кресло на колесиках и стала его разворачивать.

– Она что-то разволновалась, бредит… – трясясь, объясняла я и пихала в руки толстой бабе пакет с деликатесами –