Вариант свободы - Наталья Александровна Веселова

для того, чтобы расстаться с последними иллюзиями, она, бестрепетно лишившая меня матери осенью, теперь, весной, отняла и деда (всеобщего дедушку)… Правда, взамен она попыталась подсунуть мне Отца – с несколько подмоченной двадцатым съездом КПСС репутацией…

От дедушки она избавила меня просто: раскрыла передо мной вполне официальное издание его полного собрания сочинений и дала прочитать: «…Весьма удивлен теми мягкими мерами, которые Вы до сих пор применяете к местному населению. Считаю необходимым заметить Вам, что обычные расстрелы не могут дать в нашем случае желаемого результата. Для полной деморализации этого аполитичного стада следует расстреливать родителей на глазах у детей и детей на глазах у родителей, не считаясь ни с возрастом, ни с полом, причем, не проявлять мягкотелости…».

Поначалу ни название книги, ни заголовок данного текста мне не были показаны, а после того, как я с ужасом прочитала отрывок, баба Таня спросила, едва обуздывая рвущееся наружу торжество:

– Ну, и кто же, по-твоему, это написал?

– Н-не знаю… Гитлер? – брякнула я наугад фамилию, казавшуюся тогда воплощением злодейства.

– Как бы не так! – узда лопнула, и торжество поперло из бабки, как тесто из миски.

Она медленно закрыла книгу – и я обмерла. Кинулась проверять. Убедилась. Не только в этом, но еще и в других прискорбных подробностях. Это потом мне еще предстояло прочесть Солоухина, Мельгунова, кн. Жевахова… Но в ту минуту, мучительно переживая очередное прозрение, я почему-то очень ярко, с болезненным стыдом вспомнила сценку из раннего детства – по-моему, еще из той эпохи, когда жива была бедовая Валентина… Мы с бабой Таней идем по улице за ручку, и она рассуждает на тему о том, что идеальных людей нет, никогда не было, и быть не может: то ли на мой вопрос отвечает, то ли уму-разуму учит… Я слушаю с полным доверием, но вдруг останавливаюсь, вырываю свою ладошку из бабушкиной руки и начинаю подпрыгивать на месте – чем долго, почти до самой юности сопровождались у меня внезапные озарения:

– А вот и нет, а вот и нет, а вот и нет!

– Как? Ты считаешь, что есть такой идеальный человек? Или был? – внимательно смотрит на меня баба Таня.

– Это же Ленин! – победоносно выкрикиваю я.

– Вовсе нет. Он был лысым, рыжим и картавым, – сухо произносит вдруг она с таким выражением, что я спешу переменить разговор…

Спустя пять лет после своеобразных «похорон» «дедушки» началось то, что до сих пор почему-то стыдливо называют перестройкой, – на самом же деле грянула настоящая революция.

«Переворот наоборот», – грустно шутила баба Таня, восьмидесятилетняя, но выглядевшая молодящейся дамой, не разменявшей и седьмого десятка. Ленина поначалу не трогали, но Сталина немедленно смешали с грязью по второму разу.

Я тихонько наблюдала и ждала, когда в свете открывшихся новых чудовищных обстоятельств баба Таня, очень неглупая женщина, уберет портрет кумира молодости от икон. Но Сталин по-прежнему с кавказской хитрецой поглядывал со стенки, и однажды я не выдержала, бросив как бы между прочим:

– Сколько всего мы теперь узнали про те времена… И не страшно было жить, баба Таня? Ведь в любую минуту могли прийти…

– Узнали? – пожала плечами она, приподняв в ниточку выщипанную бровь. – Что именно? Лично я ничего нового не узнала. Все так и было, как теперь пишут.

– Но… – опешила тогда уже, можно сказать, совсем взрослая я. – Как же ты тогда его портрет на стене держишь? Пусть не со святыми, но – рядом? Ведь он же… даже детей! – нашла я последний аргумент.

Она спокойно кивнула, словно разговор шел о чем-то повседневном:

– Разумеется. Как же можно уничтожить родителей и оставить детей? Ведь это означает вырастить молодое и сильное поколение врагов-мстителей. Заложить мину с часовым механизмом…

– Но они же не были виноваты! – возмутилась я.

– Государственная необходимость вполне позволяет об этом не думать. Там, где речь идет о безопасности целого государства, приходится жертвовать детьми врагов, – отчеканила она.

– Врагов?! – захлебнулась я, вспомнив лишь на прошлой неделе дочитанные воспоминания такой вот «врагини», разлученной с двумя детьми, а потом не сумевшей найти их после смерча, пронесшегося над страной. – Да все это были ни в чем не повинные люди! Арестованные по приказу Сталина просто так, потому что ему везде мерещились шпионы! Из людей выбивали показания на себя и других – и расстреливали тысячами!

Баба Таня заговорила даже несколько раздраженно, будто я была маленькой девочкой, упрямо задающей нудные вопросы, на которые усталому взрослому уже надоело отвечать общеизвестными истинами:

– Ну, естественно, нельзя же было их просто выгнать из домов на улицу и поставить под пулеметы, как это делалось во времена Ленина. Приходилось, все же организовывать какое-то подобие правосудия: считаться нужно было и с зарубежными странами… Занавес – занавесом, но ведь была же международная политика. Вот и лепили им – кому шпиона, кому диверсанта…

«Господи, да ведь у нее же старческое слабоумие начинается! – догадалась я. – Просто по тому, как она выглядит, незаметно, что она, в сущности, древняя старуха! А мозг ведь не обманешь – к определенному возрасту он просто отказывает, и все… Нужно быть снисходительней».

– Да понятно, понятно… – немедленно проявила я эту снисходительность.

– Да что тебе там может быть понятно в двадцать лет! – поморщилась баба Таня. – Для этого в глобальном масштабе нужно мыслить, а что у тебя в голове, кроме тряпок, да вшивой демократии! Сталин хотел уничтожить всех – абсолютно всех – кто был причастен к троскистско-ленинскому перевороту, и тех, кто воспринял их идеалы – идеалы русоненавистников и христопродавцев. Это семя можно было вырвать только с корнем – и он рвал, и почти вырвал – да только его убили. Жестоко, говоришь? Да. Жестоко. Был бы он русский – провалил бы все с самого начала. Именно из русской жалости к черненьким деткам с огромными печальными глазами. Потому Бог и попустил грузину возглавить Россию, что у них нет в крови жалости, а все споры решаются с помощью кинжала. Никаких сантиментов – режут, и все. После такой страшной войны Россия за пять лет отстроилась и уверенно шла к полному процветанию – и с естественным для русского менталитета единоличным правителем во главе. Да нам вообще чужда демократия, и ты еще, даст Бог, увидишь, как на русской почве она не приживется. Ты спросила меня