Вариант свободы - Наталья Александровна Веселова

В больнице баба Таня очнулась, но, как и обещал врач, никого не узнала. Меня она упорно величала Катенькой (поднапрягшись, я вспомнила, что так звали ее лучшую подругу молодости) и, по всей видимости, пребывала сознанием в конце тридцатых, потому что пыталась непринужденно болтать с подружкой о превратностях ее влюбленности в некоего Петра Ивановича: «Ты, Катя, из мухи слона делаешь: раз обещал, значит придет, он мужчина положительный… А ты бы лучше сама тогда перед ним не ломалась, а соглашалась сразу. Только расстроила человека зря!».

Меня для нее не существовало. «Баба Таня! – тормошила ее я, исходя слезами. – Ну, вспомни меня, узнай! Это же я, твоя Мариночка!». «Мариночка? – изумлялась она. – Зои Владимировны племянница?».

Доктор оказался бы прав, не будь я милиционером. Простой русской женщине действительно пришлось бы увольняться с работы и быть привязанной к незнакомому существу в памперсах с утра до ночи, потому что оставить и на секунду было бы опасно. С того момента, как она очнулась в больнице, я ее уж больше не любила – пожалуйста, можно считать меня чудовищем. Но ведь любят личность, а личность исчезла. Перед той оболочкой, что раньше ее содержала, испытываешь лишь чувство долга – и не более. «Вашей бабушки больше нет, – спокойно объяснил ее лечащий доктор, – она никогда не вернется. А это только тело, и оно скоро умрет. Оно не понимает, где, с кем и в каком положении находится, не оценивает никаких ваших забот и подвигов. Поэтому, если у вас есть возможность поместить ее в психиатрическую клинику, сделайте это и не казнитесь». От врача я вернулась в палату: «Баба Таня, хочешь переехать в другую больницу?». «Что вы себе позволяете, милейшая? Какая я вам, с позволения сказать, «баба»? И почему в этой клинике персонал «тыкает» пациентам? Я буду говорить о вас с завотделением, имейте это в виду!» – холодно отчеканила не баба Таня, а партийная дама, проходящая обследование в специализированном отделении.

«Ты хорошо подумала-то? – спросит меня позже в приемном отделении «той самой» больницы много чего повидавшая санитарка. – Ведь бабку родную в дурку сдаешь, чай, не постороннюю… А из этого отделения, где старухи, путь только в морг, что бы тебе ни говорили! И ты не думай, что здесь лечат: нет таких лекарств, чтоб это вылечить. Уморят по-тихому – и всего делов…».

Но я хорошо подумала, верней, не думала вообще, потому что думать было не о чем. Во-первых, не бросать же, в самом деле, работу, а во-вторых, как раз тогда в полную мощь расцвел яркий роман – тот самый, пятимесячный, на который я возлагала самые трогательные надежды – напрасные, конечно, но кто же в самом начале о таком думает. С отбытием бабы Тани для этого романа освобождалось необходимое жизненное пространство – собственно, и обеспечившее ему такую продолжительность: по чужим квартирам долго не проскитаешься.

Чтобы свернуть шею неизбежным хилым росткам чувства вины, я с завидной регулярностью ездила за город, «туда», всякий раз таща с собой полную сумку вкусной еды и памперсов, – и в ожидании привода (или привоза) заказанных старушек, там всегда переминалось еще несколько таких без вины виноватых родственников. Мы говорили только о том, почему совершенно невозможно было оставить болящую дома, и пришлось, скрепя сердце, привезти ее сюда, где за ней какой-никакой уход, и вообще «лучше». Насколько лучше – это сразу бросалось в глаза при появлении страждущих. Собственно, в тряпичной кукле с остановившимся взглядом уже никогда нельзя было узнать того человека, что когда-то жил рядом с нами, давал советы (чаще всего, непрошеные), как нам жить, чтоб не стыдно было умирать. И тем более, того, которого мы не застали, а знали только по фотографиям, сделанным за долгие годы до нашего рождения, когда человек тот любил, работал, дружил, воевал, рожал, ссорился… Как правило, эти люди относились к поколению наших бабушек и прабабушек, так что, придя в этот мир и повзрослев настолько, чтобы узнавать кого-то, мы застали их уже в пожилом возрасте и стали свидетелями лишь их стремительного старения. Молодость, зрелость, созидательные годы наших старушек остались для нас за рамками невразумительных фотографий, где они непременно позировали в лучшем платье или торжественно присутствовали, почти неузнаваемые, на бледных коллективных снимках… Отдыхающие в Кисловодске у «Стеклянной Струи», мужчины и женщины – в одинаковом нищенски-мятом белом – и только потому, что в детстве тебе точно показали, ты знаешь, где искать родную бабушку – шестую справа в третьем ряду. А ведь только на несколько тоскливых минут – пока фотограф расставлял, усаживал, укладывал (в основном, двоих обнаженных до пояса мужчин с одинаковыми бритыми черепами – голова к голове, подпершись локтем, – у ног первого сидячего ряда трудящихся) – та молодая женщина поддавалась скучной суете для того, чтобы запечатлеть для тебя неповторимый, но не слишком удачный миг. А после вспышки магния, когда фотограф вылезал из под черной ткани своей треноги, ее ждала настоящая и единственная, исключительная жизнь – с курортным, быть может, романом или, наоборот, письмом из Ленинграда, которое все не приходит и не приходит, и оттого отдых – не отдых. Это если в ее семье или среди друзей не было фотолюбителя – большой редкости по тем временам. А если был, то ты можешь увидеть черно-белую семью за дачным столом, или двух сестер в неизменно светлом, у озера, или карапуза в перевязочках, обнимающего счастливую мать, или молодую пару на прогулке: у нее губки, подкрашенные «бантиком», а он в «клешах», чуть ли не уголовно наказуемых в конце тридцатых…

И, вроде бы, ты знаешь, что главу той семьи через год возьмут таким же летним утром из-за такого же нарядного стола, и больше никто никогда его не увидит, а жена его через полгода выйдет за другого и проживет долгую и счастливую жизнь; что из тех сестер одна (та, что повыше) станет на войне медсестрой и умрет не от ранений, а от последствий нелеченого сифилиса, а вторая погибнет в блокаду в бомбоубежище, куда будет надолго завален вход; что карапуз, приходившийся тебе, вообще-то, двоюродным дядей, так никогда и не пойдет в школу, потому что антибиотиков тогда еще не изобрели, а без них от скарлатины часто умирали; что трогательно стоящие под ручку молодожены так и не изменят своему чувству и шестьдесят лет спустя украсят