Вариант свободы - Наталья Александровна Веселова

В припадке непонятного отчаянья я тряхнула бабу Таню за плечи: у нее только болтнулась голова, но в глазах что-то мелькнуло.

– Таня, это я, Катя, – ухватившись за эту соломинку, быстро и внятно заговорила я. – Ты меня узнала? Хорошо, вижу, вижу. Слушай, Таня, появилась возможность освободить тебя. Понимаешь? Освободить из лагеря навсегда, прямо сейчас!

И где-то в самой глубине потухших глаз обозначился немой вопрос.

– Только для этого, Таня, нужно сделать одну вещь. К тебе тут пришли. Это священник. И ты сейчас должна ему все рассказать. Про тебя, меня и Володю. Только рассказать правду. Настоящую правду. Ту, что тебя мучает. И тогда тебя отпустят на свободу. Сегодня же. Я тебе обещаю. Но рассказать надо все. Все – поняла?

– Поняла… – неожиданно прозвучало в ответ.

Мы уже тихонько подкатывали к предбаннику, где ждал недовольный священник, и я поторопилась оставить их наедине, пока в мозгу у бабы Тани не погасла так удачно зажженная мной звездочка далекого воспоминания.

Гонимая смутным томлением, я вышла на бетонное крыльцо, прислонилась к двери… И тут… До сих пор мне не верят, считают, что привиделось на нервной почве. Над парком и постройками, пронзив видимые тучи и невидимое, но сразу ослабевшее облако-паутину, стояла великолепная мощная радуга. Стояла среди зимы, после слякотного дождика, без намека на солнце. Жирная, словно нарисованная художником, решившим изобразить парадокс, но перестаравшимся. У меня захватило дух, и я, онемев, смотрела, как она медленно гаснет, играя красками, то притухая, то вспыхивая, как будто там, под ее горбатым сводом, двигалось огромное и великое Царство… Но, когда священник вышел из здания, она уже почти исчезла, и он ничего не заметил.

– Ну, как, получилось? – опомнившись, бросилась я к нему. – Удалось ее исповедовать?

– Удалось, почему бы не удаться? – пожал плечами он. – Вы же все сюда здоровых старух спроваживаете, чтоб не мешались. И ваша вот в своем уме, слаба только. Может, не гневили бы Бога, да домой забрали? Она ведь меня спросила – правда ли, дескать, что ее выпустят… А исповедоваться – исповедовалась… Многие тут в одном и том же исповедуются, – со вздохом таинственно добавил он, но не выдал тайну исповеди, которую я и без него знала.

Проводив батюшку до машины, я в великом волнении рванулась назад – неужели баба Таня пришла в разум? Дверь в отделение оказалась распахнутой настежь, и в отдалении около кресла суетилось несколько белых халатов. Один из них устремился ко мне – я запомнила только голос:

– Давно пора запретить все эти хождения священников сюда! Только расстраивают зря людей своими обрядами! Не первая ведь уже смерть после такого прихода!

– Смерть?! – оторопела я. – Но он сказал…

– «Он сказал»! – передразнили меня. – Сказал и пошел себе, а бабушка ваша умерла от расстройства. Так в кресле и откинулась, глаза завела – и все. Нет, я буду с заведующим говорить…

Я бросилась к креслу, из которого набок свешивалась седая, стриженная «ежиком» голова. Челюсть больше не тряслась, слюна не капала, рот не выглядел синей страшной щелью. Передо мной было спокойное, последней бледностью осветленное лицо свободного человека, честно отмотавшего свой срок, и, наконец, освободившегося… из лагеря.

* * *

Дверь мне открыла не старая еще женщина, очень опрятно и с большим вкусом одетая. Сразу ясно было, что она никогда не наденет дома простонародный халат – ну, разве что дойдет в нем утром от спальни до ванной и обратно. Ей очень шла светло-серая кофточка и гладкая блестящая прическа; не вульгарные тапки она носила дома, а скромные домашние туфли из темной материи. Само собой, что и ноги она не оставляла дома голыми, а носила плотные телесного цвета колготки. На ухоженных ее руках я сразу заметила безупречный бледно-розовый маникюр.

– Вы, наверное, Марина из милиции? – приветливо улыбнулась она и, не дожидаясь ответа, повысила голос, обращаясь назад. – Агата! Агата! К тебе пришли!

Вместо Агаты в прихожей сразу же появилась девочка-подросток, почти девушка – не в традиционных джинсах с заниженной талией, над которой теперь почти у любого существа женского пола обязательно виднеется впалое брюшко, а в отличном клетчатом платье шотландской шерсти. Ни единого мазка косметики не было видно на юном любопытном личике.

– Это наша Элечка, – любовно-торжественно объяснила мне моложавая дама и бережно заправила девочке за ушко упрямую светлую прядку, отставшую от толстой косы, вольно перекинутой через плечо.

Да-да, этот удивительный ребенок носил на голове не трепаный стог сена, а почти антикварную девичью косу натурального пшеничного цвета.

– Здравствуйте, – скромно сказала девочка.

– А мы как раз садимся обедать. Агата, наверное, на кухне и не слышит. Милости просим сразу к столу безо всяких церемоний. Вы на службе и, конечно, устали и проголодались, – радушно пригласила меня бабушка.

Надо ж было так некстати попасть – прямо к людям на обед! Когда утром я позвонила Агате и попросила разрешения прийти поговорить, она сказала, что целый день будет дома, я не слишком из-за этого поторопилась – и вот, пожалуйста, вляпалась. А впрочем, вляпалась ли? Почему бы и не пообедать, если милые, приятные люди от души приглашают за стол? Ведь с начала болезни бабы Тани слово «обед» означало для меня быстрый перекус в забегаловке – чашкой кофе, пластиковой коробочкой безвкусного салата и парой сосисок или котлетой с ломтем хлеба – и так изо дня в день… Утром я съедала бутерброд с сыром, а вечером варила себе пачку одних и тех же пельменей и, щедро полив их сверху кетчупом, устраивалась на диване перед телевизором… Что такое суп или жаркое я уже почти забыла, как и то, что можно есть на крахмальной скатерти, вилкой и ножом, каждое блюдо – с отдельной тарелки… Одинокий мужчина опускается быстро – это аксиома. Но и женщина без мужского догляду тоже скоро превращается дома в неопрятное и безразличное ко всему пугало…

Наконец из кухни вышла и сама Агата – но такая Агата, что я ее не с первого взгляда и узнала. Пышная копна волос была забрана в хвост и туго перетянута резинкой. Без косметики Агата, при первой встрече показавшаяся мне женщиной-вамп, едва ли не секс-символом, выглядела почти дурнушкой. Бледная до серости кожа,