Вариант свободы - Наталья Александровна Веселова

из садика, и к врачу, и на музыку, и к учителю английского, и на теннис, и ночей не спит, когда ребенок болеет… Без нее я бы уже раз двадцать задохнулась – не вытянуть мне всего, я расхлябанная… А второй удар я ей нанесла, когда отказалась в школе работать. Ушла, не могла больше – и все. Зверею я от детей, когда их много, нет во мне педагогической жилки, хоть убей. И твердо сказала ей: все, ухожу в журналистику. Туда звали, сюда звали, статьи неплохо шпарила, интервью стряпать насобачилась… А у матери в тот месяц волосы поседели. Сплошь. Это теперь она их подкрашивает в натуральный цвет – я уговорила, потому что почти не видно, что крашеные. А раньше так и ходила, как лунь белая, – и все из-за меня. Так неужели же за все это я одной маленькой поблажки ей не сделаю, буду раздражать ее косметикой и побрякушками?

– И вы… ни разу не попались? – задала я очередной глупый вопрос.

– Пару раз чуть не влипла. Однажды по-смешному. Возвращаюсь домой при полном параде – никого не должно было быть. Вхожу в прихожую – бац, а за дверью ее шаги! Я как была, в пальто, – опрометью в ванную! А она стучит, беспокоится, что там со мной! Потом, когда вышла, пришлось соврать, что месячные неожиданно пришли, еле, мол, до дома добежала… Другой раз – вообще могла ее похоронить. Залетела по дурости от того урода – ну, второго, за которого замуж чуть не вышла. В общем, пришлось на аборт идти…

– Моя прабабушка говорила, что аборты нельзя делать, что это все равно как ребенка убить, – некстати ввернула я и сама испугалась: не хватает мне сейчас только в больное место ей попасть и тем отношения испортить!

Но Агата ничуть не обиделась:

– Знаю, слышала – и жалко мне было, смерть, как жалко: неделю в подушку прорыдала. Но оставить – это было мать собственную убить. Для нее ведь это означало мой позор, падение, смерть при жизни! Ну, в общем, заплатила, легла в хорошую клинику… Дома соврала, что в командировку… В палате нас двое было, за мной первой приехали, чтоб культурно так, в креслице, в операционную отвезти. А мобильник-то я отключить и забыла! И мама позвонила именно тогда… Соседка, дурища, чужой мобильник – цап – и отвечает. Мама спрашивает: «Это ты, дочка?» – а та ей: «Не-а, ее уже увезли…». Мама кричит: «Как увезли, куда?!». Но та, по счастью, сообразила, что запахло жареным, и додумалась телефон вообще выключить. Меня спасло только то, что сотовые тогда у нас совсем недавно появились, и мама еще не умела ими толком пользоваться – ни номер проверить, ничего… Потом мне удалось ее убедить, что она ошиблась номером, а я была в поезде, вне зоны досягаемости… Вот, кстати, и кафе это, вполне приличное…

Мы вошли в действительно очень миленькое помещение с акварелями по стенам и лампочками на столиках. Устроились у стены в уголочке, и Агата сразу же распорядилась официантке:

– Так, мне двойной эспрессо и двойную… нет, тройную порцию копченой колбасы пожирнее…

Я уже не удивилась, а только улыбнулась: мама ее в обморок бы от таких слов упала!

– Ну, что? – обезоруживающе глянула она мне в глаза, когда ее гора колбасы и моя скромная чашечка были доставлены. – Начинаете беседу с главной подозреваемой?

– Почему с главной? – еще раз улыбнулась я. – Вас у меня шестеро, включая и владельца газеты.

– Неужели вы не понимаете, что это не мог быть никто из нас? – прямиком спросила она. – Потому что все мы знали о сигнализации! Я – официально знала, да и второй комплект ключей был только у меня, но, в принципе, номер мог знать каждый, никакой тайны не было!

– Потому все сотрудники и под подозрением, – пожала плечами я. – Это естественно. Приехал, отключил, налил бензина…

– Ага, и сузил круг подозреваемых до шести человек, которых вывернут наизнанку или просто выбьют явку с повинной из самого вероятного, – презрительно бросила Агата и, вообще-то, была права: осталось только найти этого самого вероятного и, желательно, с мотивом.

– А вам как кажется? – не рискнула я противоречить явному здравомыслию.

– Ну, во-первых, мне кажется, что Лиля погибла случайно: никто не мог знать, что она там спит в кабинете. Совсем никто! Ее Олег до последней минуты отговаривал, а она капризничала… Поэтому никак не может это быть умышленным убийством, никак! Если только не выслеживали денно и нощно, по пятам не ходили… А это вряд ли.

Я кивнула:

– Похоже. Излагайте дальше.

– Ну, во-вторых… Вы только представьте себя на месте этого человека!

И тут я увидела, что Агата волнуется. Сильно волнуется, хотя пятнадцать лет постоянного лицемерия, в котором она сама только что призналась, научили ее скрывать свои эмоции, контролировать лицо и голос – но не руки, которые выдают человека с головой. А руки ее жили отдельной жизнью: то цеплялись друг за друга и за посторонние предметы, то вдруг взлетали к лицу, что есть первый признак неискренности, то ложились барьером между ней и мной, то снимали и терзали тяжелые перстни с полудрагоценными камнями… Я старалась не смотреть на них особо, но имела в виду: лживые были руки, не являли открытых ладоней, не размышляли честно, а скрывали что-то независимо от хозяйки…

– Представьте себе: вошел он, про сигнализацию отлично знает, цифры, какие надо нажать, давно подсмотрел… Если отключит, милиция это завтра первым делом проверит и сразу поймет, что свой орудовал… Не отключит – через пять минут охрана приедет, пожар увидит, вызовет пожарных, и они все потушат. Ну, сгорит что по мелочи, да не то же ему нужно! Но вдруг видит подарок судьбы: огонек не горит, включить забыли! Что он стал бы делать? Да он бы все комнаты обошел и бензину налил везде с гарантией, чтоб и головешек не осталось! И увидел бы Лилю на диване. Положим, она не проснулась. Но он-то ведь только помещение поджечь хотел, не человека живьем зажарить! Что, сразу вот так просто в убийцу переделался? Не думаю… И почему только в коридоре бензину налил, как, слышала, ваши говорили? Дурдом это все какой-то. Не свой здесь действовал, посторонний!

– А кто мог со стороны? – примерилась я. – Кого так крепко обидели?