Поезда туда не идут - Фёдор Ермолаевич Чирва

Положив трубку, она присела на краешек стула, безвольно опустив руки на колени.

За окном неумолчно хлюпало. Изредка в стекла бились дождевые капли.

Долго сидела она, настороженно, молчаливо, как сидела раньше, когда в доме тяжело болели ее дети.

2

Кондрашов шел, не замечая ни пути, ни времени. Галстук на нем был развязан, ворот рубашки распахнут, мокрые полы плаща деревянным стуком бились о колени. Знакомые улицы давно потеряли свои особенности, казались однообразными, похожими одна на другую. На площади вынырнувшая из-за угла машина обдала его потоком грязной воды.

Так он перешел площадь, не размышляя стал подниматься в гору, навстречу плотной сырой темноте. Асфальт кончился, ноги скользили по раскисшей земле, ползли влево, вправо, грязь налипала ка подошвы. Он долго поднимался в гору, не зная, не думая, зачем шел сюда, в противоположную сторону от дома, на окраину города. Была физическая потребность идти и идти, пока под ногами земля, пока ноги способны передвигаться. Лишь бы не думать, не ворошить в голове комом сбившиеся мысли. Если бы мог, он ушел бы за город, далеко в степь, к горам, которые постоянно манили его летом белыми снежными вершинами. Он забрался б в эти горы, спрятался в них, отлежался или отсиделся, отдохнул, забылся и потом уже, когда его снова потянуло бы к людям, поразмыслил, что же произошло и что ему надлежит делать. Он не любил одиночества, оно всегда казалось ему самым страшным наказанием, но сегодня одиночество было необходимо Кондрашову.

Подъем кончился. Ноги уже не могли идти дальше. Он сошел с дороги, надеясь, что обочиной будет идти легче. Наткнулся на большой камень и сел.

Место это называлось Крепостью. В давние времена на высоком овальном бугре над раскинувшимся в долине городом был сооружен форт. Сохранились осевшие земляные валы, опоясывающие гору, теперь помелевший, заросший бурьяном ров, обрывисто скопанные кручи. Сохранились две приземистые казармы из бурого кирпича, шрамы на стенах казарм. Много раз, не имея сил удержать город, уходили сюда его защитники, отсиживались в осаде, совершали отчаянные вылазки, бились, но история не помнила случая, чтобы когда-то крепость досталась врагу.

Дождь шел сильнее. В его мутной завесе город затерялся, лишь у подножья горы слабо теплились расплывчатые электрические пятна.

Что же в конце концов произошло? — в который раз спрашивал он самого себя. Но лишь начинал думать, искать первопричину, как все путалось, мешалось и ответить на вопрос оказывалось совсем не простым делом.

С крыши нового дома сорвался человек, упал и разбился. Падая, сшиб с лесов двух штукатуров: один отделался ушибом, второй лежит в больнице с переломом ноги. Казалось бы, и все. Но сегодня был как бы подведен итог всей тридцатитрехлетней жизни Кондрашова. На весы было положено чем он жил, как жил.

Два часа назад его исключили из партии. Бюро горкома подтвердило правильность освобождения от работы. Взывать, просить было бессмысленно. Кондрашов это понимал. События развивались словно строго по плану, в который поздно вносить изменения.

Упал и разбился кровельщик Лысенков. Кажется, Павел Петрович. Или Петр Павлович.

— Вы знали его? — спросил на бюро секретарь горкома.

Кондрашов плохо помнил этого человека. Мельком встречал на стройке. Близко он увидел его уже мертвым, на носилках.

— Сколько времени Лысенков работал у вас?

— Два месяца, — это Кондрашов узнал от начальника отдела кадров.

— Сколько было у вас всех рабочих?

— В среднем, в зависимости от работ, человек триста.

— Не так много, чтобы не знать людей…

Это и стало главным при разборе дела: Кондрашов не знал людей. Он оторвался от коллектива, не следил, не контролировал — так было записано в решении бюро горкома. Ему поставили в вину выдачу стройматериалов частным застройщикам, работу людей в выходные дни, обиду пенсионерки Фирсовой, строительство посторонних объектов. Его обвинили во всех смертных грехах, которые способны случиться на любом строительстве, с любым начальником.

Началось так. После долгого, тревожного ожидания в приемной Кондрашова вызвали в зал заседаний. Низенький Симакин стал читать его  д е л о, торопливо, как больной астмою, сглатывая окончания длинных, трудно произносимых слов. Читал он недолго. Дважды останавливался, косо кидая на Кондрашова блики сверкавших от электрического света очков. Голос его звучал столь убежденно, словно он сам, не поскупясь временем, листок за листком перебрал несколько лет жизни Кондрашова, проверил количество содеянного добра и зла, которого оказалось больше, чем добра, и теперь рассказывал другим, сколь виновен этот человек, сидящий перед членами бюро.

Потом Кондрашова попросили рассказать о несчастном случае.

— Знали ли вы, что Лысенков был близорук? — не дослушав, спросил секретарь горкома.

Этого Кондрашов не знал.

— Разве рабочий при поступлении не проходит медицинского освидетельствования?

— Проходит, — ответил он. — Учет ведется в отделе кадров.

— А сами вы интересовались здоровьем рабочих?

У Кондрашова было пять строительных объектов, уйма забот по обеспечению каждого объекта проектами, стройматериалами, рабочей силой, транспортом. Надо было следить за качеством работ, бывать на десятках совещаний и заседаний, самому проводить совещания, спорить с заказчиками, с субподрядчиками. Конечно, он должен был интересоваться здоровьем рабочих, но таких отчетов от него не требовали, и практически этим некогда было заниматься. Когда кто-то болел, то брал бюллетень, и мастер или десятник подменяли больного другим.

— Сколько человек у вас в этом году ездили в санатории и дома отдыха? — видя, что Кондрашов замялся с ответом, спросил кто-то из членов бюро.

— Не помню, — признался он. — Многие.

— А сколько многосемейных рабочих?

Точно он не знал. Не знал, сколько и матерей-одиночек. Это известно постройкому. Он видел, как секретарь горкома что-то пометил на бумаге. Отложил карандаш, словно он мешал ему говорить с Кондрашовым.

— Почему люди работали в воскресные дни?

— Когда не справлялись с планом, приходилось поторапливаться. Каждый раз работа в дни отдыха согласовывалась с партбюро и постройкомом.

— Планы рассчитаны на рабочие дни года!

— Да. Но… некоторые обстоятельства…

— Что вы говорите про обстоятельства! — сердито прервал его секретарь горкома, недовольно отодвинув карандаш еще дальше. — За восемь месяцев этого года ваши строители работали четырнадцать выходных. Вы отобрали у людей почти половину дней отдыха!..

Так началось обсуждение, с разговора о здоровье людей, об их отдыхе. Сначала эти вопросы показались Кондрашову слишком мелкими, случайными, когда спрашивающие неумело приступают к выяснению главных обстоятельств, какое-то время топчутся вокруг да около. Может быть, секретарь горкома решил смягчить вину, умышленно отвлекся от сути дела? Члены бюро знали Кондрашова как умелого организатора и исполнителя. С первым секретарем он встречался редко, зато второй секретарь часто приезжал на стройку либо вызывал к