Поезда туда не идут - Фёдор Ермолаевич Чирва

Поезда туда не идут

1

Весь вечер в доме Кондрашовых хранилось тревожное молчание. Занавески на окнах были глухо задернуты, вместо люстры горела настольная лампа. В кухне стыл нетронутый ужин. Необычная тишина угнетала, давила траурной настойчивостью.

Саша вернулась потемну. Молча прошла в спальню, плотно прикрыла дверь. Не раздеваясь, не снимая намокшего от дождя платка, обессиленно опустилась на стул — измученная, безучастная ко всему. Не поднимая головы, долго смотрела перед собою ничего не видящим взглядом.

Две недели — мучительно долгих в ожидании, гнетущих в раздумье — довели ее до состояния болезненного безразличия. Она почти перестала ощущать душевную боль, как в первые дни, резкую, вызывавшую то внезапные приливы гнева, то апатию, то приступы слез. Теперь все в какой-то мере начинало тускнеть, притупляться. Ничто уже не могло изменить случившегося. Не было в природе сил, способных восстановить былое равновесие.

Она не знала, сколько сидела так, который идет час, что станет делать, когда выйдет из спальни. Пустоту неожиданно нарушили детские голоса за окном: шли школьники со второй смены. Саша подняла голову, прислушалась. Несколько капель с платка и волос упали на лицо. Она сбросила платок на плечи. Подумала: как же теперь быть с пианино? Майе четыре года, время начинать исподволь готовить ее к музыкальной школе. Когда-то Саша сама мечтала стать пианисткой, не удалось, война помешала. Пусть теперь дочь учится… И остановила себя: какое пианино, если в доме такая беда, не знаешь, что будет завтра!.. Господи, как же это получилось! Думала ли, что так вот вдруг, неожиданно все пойдет колесом? Ах, Володя, Володя, что же ты наделал!..

За окном нудно шел дождь. Через штору пробивались мятые полосы света от фар автомобилей, скользили по стене, исчезали в углу. Кто-то стукнул в столовой не то стулом, не то дверью — дождь помешал расслышать. Где же Майка? — ворвалась в голову мысль. И тут же померкла: у матери.

Снова послышался стук. И голос:

— Есть кто живой?

Пришел отец, это его голос. И кашель его. Опять будет спрашивать, что она намерена делать, если с Владимиром случится самое страшное. А что делать? Этого она не знает.

— Мать! Где Александра? — донесся голос отца.

Выйти к нему? Зачем?.. О чем говорить?

— Александра!

Она промолчала. Хриповатый бас отца настойчиво повторил:

— Александра!

Что-то сказала мать, Саша не разобрала. Отец громко ответил:

— А что прятаться! Наделали дел, так будьте добры отвечайте, не прячьтесь!.. Никуда теперь не спрячешься, все на виду, как на ладони. Раньше надо было думать. А ну, зови ее!

Нет, он не даст отмолчаться, просидеть за дверью. Сам войдет, если она не выйдет к нему.

Отец сидел за столом, положив на скатерть сжатые в кулаки руки. Косо взглянув, Саша увидела усы, нос с горбинкой, нахмуренные брови, плохо приглаженный седой чуб. Сейчас он скажет: «Ну, что будем делать, Александра?» Всегда, когда надо было что-то решать, он говорил так. Она с детства привыкла к этой фразе.

Но отец молчал. Молчание длилось слишком долго, и было оно сейчас тяжелее любого вопроса. Значит, плохо, если отец не решается говорить. И она сама спросила, не дожидаясь его вопроса:

— Что, папа?

Руки его еще сильнее сжались в кулаки. Она не узнала голоса, когда он ответил:

— Все! — И вздохнул шумно, словно после долгой и быстрой ходьбы.

— Что — все? — поспешно переспросила она, лишь бы не молчать.

Руки отца расслабли, кулаки разжались. Ладони легли на стол.

— Исключили твоего… и с работы долой.

Она растерянно оглянулась на мать. Та все еще стояла у двери в спальню, держа на руках пальто и платок.

— Откуда ты узнал? — несмело спросила Саша, хотя понимала, что отец не станет говорить, если не знает.

— Сядь, Александра, — кивнул на стул. — Звонил Мещеряков… мы с ним… — не сказал «старые друзья», как говорил всегда: — Исключили, значит, из партии твоего мужа и сняли с работы. Сам первый секретарь обкома на бюро горкома присутствовал.

— А… — у нее не хватило сил спросить. Отец сам сказал:

— Нет, судить не будут. Только по партийной линии разобрали.

— Он же был близоруким, тот кровельщик, врачи подтвердили…

— Подтвердили, — согласился отец. — А муж твой дважды близоруким оказался! Кто он, инженер или сторож на стройке? Чему его учили?.. Кровельщик близорукий! Легче всего свалить на дядю, самому остаться в стороне…

Мать положила на стул пальто и платок. Подошла к столу. Сказала:

— Может, чай собрать? Володя скоро придет.

Не глядя на нее, отец попросил:

— Налей мне рюмку, да пойду. А ты останься, побудь.

Он выпил водку одним глотком, поморщился, подышал в ладонь. Пригладил усы. Поднялся. Посмотрел на дочь:

— Майка пусть у нас ночует, вам тут…

Проводив отца, мать села рядом с дочерью.

— Ты не убивайся, Сашенька, в жизни все бывает. Обойдется понемногу. Помнишь, Стукалова сняли с работы, судить хотели, столько шуму было. А после что? И восстановили везде и в депутаты избрали.

— Стукалова тогда оклеветали, мама.

— Не знаю, но говорили всякое.

Она посмотрела на мать. Почувствовала, как глаза стали заполнять слезы. Они пришли неожиданно, ручьем, промывшим запруду. Саша подняла край скатерти, прижала к лицу. Отчего-то вспомнилось многое, совсем разное. Как шли они с Володей на первомайской демонстрации: было удивительно легко и весело. Как три недели назад приезжал министр, был на стройке, говорил с Владимиром, звал в столицу. Обещал сразу же квартиру дать. Как Ольга Знаменская не без зависти говорила: «Какой у тебя красивый муж!» В этом году они собирались вместе ехать отдыхать на Кавказ или в Крым. Да и пианино тоже, три года собирали деньги. Ни столицы теперь не видать, ни пианино, ни Крыма!..

— Где же Володя? — проговорила мать поднимаясь. — Одиннадцатый час!

Она не стала успокаивать дочь: пусть поплачет, будет легче. Пошла на кухню, поставила подогреть чай.

Серая морось плотно окутывала город.

Изредка доносились неровные вздохи грома и небо лопалось по линиям молний, обнажая над горизонтом неведомые заоблачные дали. Это был обессилевший за лето, старчески надорванный последний осенний гром.

Несколько раз мать подходила к окну. Приоткрывала занавеску, прислушивалась. Временами ей казалось, что раздаются знакомые шаги. Но проходило время, и шаги растворялись в темноте ночи.

В двенадцатом часу, измученная ожиданием, она взяла справочник. Нашла номер телефона приемной горкома партии. Позвонила.

— Нет ли у вас Владимира Кондрашова?

Ей ответили, что бюро