Праведные убийцы - Инго Шульце

часть 1 / глава 2

С самого рождения Норберта Паулини укладывали на книги, словно на детскую кроватку. Его мать, Доротея Шуллер, происходившая из Кронштадта в Немецком Семиградье, бежала оттуда с семьей во времена военных беспорядков и в одиночку обосновалась в Бад-Берке под Веймаром, где, в надежде возродить идеи баухауса, выживала в комнате без печи; там же, в парке на реке Ильм, в 1949 году она встретила будущего мужа, Клауса Паулини. Его решительность, хорошие манеры, крепкое рукопожатие, а также само его имя сподвигли ее переехать в Дрезден и выйти за него замуж. Клаус выучился на токаря и работал на заводе в Дрезден-Райк. Доротея Паулини получила в марте 1951 года разрешение на открытие книжного магазина с букинистическим отделом. Предложение свекра, переквалифицировавшегося из слесаря в машиниста, помочь ей в финансовом отношении она отклонила, настроив его тем самым против себя. Как бы то ни было, Паулини-старший, человек себе на уме, вскоре пропал из Дрездена, так и не дав семье знать куда.

Книжный магазин Доротеи Паулини по Хюблерштрассе, находившийся на расстоянии брошенного камня от Шиллерплатц и моста через Эльбу, так называемого Голубого чуда, процветал с первого же дня. Муж приобрел ей двухколесный велосипедный прицеп, при помощи которого она осуществляла закупки. Когда ей звонили и предлагали нужные книги, Доротея Паулини преодолевала любой путь. Иногда Клаус Паулини, который, к сожалению жены, не был заядлым читателем, отправлялся в вечерние или воскресные туры вместо нее и вносил часть суммы из своей зарплаты, когда с деньгами было туго.

Доротея и Клаус Паулини были твердо уверены — новой войны быть не должно. Их вкладом в это были инвестиции в книги. Каждый пфенниг, который они могли бы сэкономить, шел на закупки. Ничего не поменялось даже тогда, когда Доротея забеременела.

В июне 1953 года Доротея Паулини произвела на свет мальчика и умерла несколько дней спустя из-за невыявленного сепсиса. Агнес Паулини, урожденная Абель, заботилась о внуке, как и обещала невестке. Никто, правда, не знал, почему Клаус Паулини не стал искать преемника для книжного магазина и вместо этого решил выплатить кредит жены и сохранить приобретенные книги, так и хранившиеся по большей части в ящиках и картонных коробках.

Может, он не вынес мысли о том, что увидит чужака за кассовым аппаратом Доротеи? Не мог распрощаться с мечтой быть помощником на спокойной и чистой работе, вместо того чтобы отдавать себя шумному станку, вибрации которого день за днем пронизывали его тело от стоп до корней волос и который обдувал лицо затхлым потоком воздуха, насыщенным смазочным маслом? Или же всё-таки хотел, как позже утверждали, сохранить книги любимой жены для ребенка? При помощи коллег Клаус Паулини перевез многочисленные книги и малочисленные полки на Брукнерштрассе, где Агнес Паулини занимала две комнаты на втором этаже дома, который арендодательница называла особняком. Книги, не поместившиеся ни в подвале, ни в комнате, сложили в большой прихожей. Наняли столяра для изготовления стеллажей. Кипу книг нужно было разобрать по полкам. Однако эти «алтари» пришлось немедленно разобрать из-за нагрузки на перекрытия дома к счастью для силезской семьи беженцев, которая занимала три комнаты на этаже. К сожалению матери, Клаус Паулини продал каркасы кроватей. Отныне матрасы располагались на книгах. Люлька с новорожденным также покоилась на основании из того же материала. Что не помещалось на полках, вырастало по стенам в плотные кипы. Выглядело так, будто жильцы промышляли скупкой дефицита. Только вместо консервов, мешков сахара или муки скупали книги. Кассовый аппарат величественно возвышался на столе для швейной машины, словно самоуправный чиновник.

часть 1 / глава 3

Клаус Паулини работал в несколько смен, это изнуряло. Он совсем не высыпался. Вину за это Клаус переложил на сына, который, как он утверждал, всё делал слишком громко. Агнес Паулини, однако, отказалась отдавать внука в ясли, как того требовал сын. Она подолгу гуляла с коляской, а позже, когда Норберт научился бегать, прогуливалась с ним по Блазевитцу и Лошвитцу или вдоль Эльбы. Иногда такие вылазки приводили в центр города, где на лугах между площадью Альтмаркт и главным вокзалом паслись стада овец. Норберт Паулини всё никак не мог наглядеться, как бабушка распутывала грязную, липкую шерсть животных, будто пучок травы, чтобы он мог посмотреть и почувствовать, какой чистой, светлой и мягкой эта шерсть была внутри. Она научила его молиться перед сном и хотела покрестить, но отец запретил. Сделать это тайно ей не хватало смелости.

Однажды, заправляя кровати, Агнес Паулини случайно задела основание под матрасом, и к ее ногам вывалились многочисленные книги. Она хотела поставить их обратно, однако одна оставалась лишней, словно количество кирпичей успело чудом увеличиться. Книгу она открыла скорее из смущения, нежели с определенной целью, и начала читать. Имена Агнес Паулини не смогла бы выговорить, но вскоре поняла, что речь шла о любви между домашним учителем, который теперь должен был стать священником, и матерью вверенных ему детей — история из глубокой древности. Когда сын вернулся домой, он застал мать читающей вслух. Конечно, малыш ничего не понимает, говорила она, но ее голос оказывал на маленького Норберта успокаивающее воздействие. Закончив книгу спустя три дня — она пролистывала страницы, на которых не происходило ничего важного, — Агнес Паулини заметила, что начала со второго тома. Тогда она отодвинула матрас и перебирала книги, пока не взяла в руки первый.

С тех пор она читала медленно и громко, что вскоре позволило внуку мурлыкать в такт ее интонациям или произносить и повторять отдельные слова до тех пор, пока Агнес Паулини не замолкала и слоги не распадались на звуки. На прогулках Норберт часто показывал на дом, дорожный знак, куст и говорил: «Удар колокола, сосновый лес, навозные вилы». Агнес Паулини исправляла его, признавая, правда, что опоздала. На следующий день он снова указывал на знак преимущественного проезда и повторял «сосновый лес». Бывало, Агнес Паулини показывала на что-то и шептала «портмоне» — таким было обозначение Норберта для шляпы, которую носила госпожа Хелене Катэ, арендодательница. Термин не относился к одной лишь госпоже Катэ, но и применялся не ко всем женским шляпам.

Редкие прогулки с сыном Клауса Паулини заканчивались посещением могилы жены. Они шли молча, хотя отец и держал сына за руку. После прополки сорняков на могиле и поливки цветов они какое-то время стояли неподвижно, затем Клаус Паулини заговаривал. Как тяжело ему без нее, как его изматывают ночные смены, но им всё так