Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

и я, вглядываясь в свою недолгую жизнь, вижу отнюдь не беспорядочное нагромождение событий и впечатлений. В моей памяти воскресают картины моего детства, навсегда ушедшие события, свидетелем которых я был, люди, которых я знал.

Мне хочется написать, насколько хватит сил и уменья, о своей жизни. Я стремился восстановить не только картины жизни, но и процесс зарождения во мне мыслей и чувств, связанных с этими событиями.

Надеюсь, что эти записи могут принести некоторую пользу людям.

РОДНАЯ ЗЕМЛЯ

Вы не встретите, дорогой читатель, человека, который не любил бы своей родины. И каждый думает, что любит свою родину больше всех, и все любят ее по-разному, потому что ничего нет прекраснее тех мест, где родился и рос.

На моей родине нет ни гор, ни лесов, ни моря. Моя земля — гладкая равнина Тургая. Равнина до самого горизонта. В однообразие бесконечного степного простора лишь кое-где врываются редкие каменистые сопки. Они словно существуют для тех, кто сбился с дороги, заплутал в море Тургайской равнины.

Иногда сопки возвышаются над равниной небольшой грядой.

Наш аул находится у подножия такой гряды, поблизости от перевала Кызбель — Девичий стан. Чуть повыше Кызбеля — два больших каменных выступа, прозванных Кыземшек — Девичья грудь.

Издали каменная гряда сопок своими очертаниями действительно напоминает лежащую девушку. Кажется, какой-то звук где-нибудь наверху или в стороне привлек ее внимание, и она, повернувшись всем телом на этот звук, да так и застыла навеки, точно по воле злого волшебника превратившись в камень.

С Кызбеля сбегает шумный ручеек Конырау — Звонок. Этот слабенький Конырау весной, когда начинает пригревать солнце и тает снег, разливается так, что его невозможно перейти вброд. А в жаркие летние месяцы от него остается тоненькая струя. Благодаря Конырау, никогда не высыхает самое большое из окрестных озер — Сарыкопа — Желтый камыш, в то время как от других озер к лету остаются лишь белые пятна соли.

Я родился в одном из кочующих аулов глубокой осенью тысяча девятьсот девятого года. Назвали меня по имени нашего аула — Буркут.

На всю жизнь запомнил я долгие кочевки. Нас, малышей, сажали в деревянный сундук, навьюченный на верблюда, и привязывали внутри сундука.

Должно быть, обычай этот казахи переняли у ласточек. Ласточки устраивают свои гнезда на вершине раздвоенных подпорок — такие подпорки есть во дворе каждой зимовки. Чтобы птенчики не выпали, ласточки привязывают их шерстинкой за лапу к гнезду, пока они не научатся летать.

И мои родители опекали меня, как ласточки своих птенцов. Однако мне не очень нравилась такая опека; едва начав ходить, я возненавидел сундук, и каждый раз, когда меня сажали в него, поднимал отчаянный рев.

Однажды, не желая дальше терпеть такие муки, я потихоньку отвязался и упал на ходу с верблюда. Ушибся и потерял сознание. После этого меня больше не сажали в сундук.

Когда мы немного подросли, нас стали привязывать к седлу смирной лошади или к кошме, свернутой в рулон и уложенной между горбами верблюда. И с этим унижением я не мог примириться. Может быть, поэтому я рано научился самостоятельно управлять лошадью.

Мне было два года, когда в Тургайской степи не выпало ни одного дождя. Скот кормился высохшей травой и тростником, потом грыз замшелые камни. У моего отца было около тысячи лошадей, три тысячи овец и двадцать верблюдов. Гнать такие громадные стада по всей степи в поисках корма было немыслимо. Тогда отец роздал всех наших овец в окрестные аулы с условием, что через год ему вернут «копыто за копыто»; верблюдов отец отдал жителям своего аула, а лошадей погнал к горе Орал, у ее подножья росли густые травы.

С полгода мы ничего не знали об отце. В середине зимы он вернулся. Однажды ночью я проснулся от пронзительного крика матери и злого мужского голоса. Я представил себе яростное хрюканье степного кабана в камышах. Отец ругался, мать кричала: «Умираю! Помогите!», а бабушка, всем телом повиснув на отце, пыталась отвести от матери жестокие удары.

— Опомнись, опомнись, Абеужан! — приговаривала она. — Ты же убьешь бедняжку!

Закричали проснувшиеся дети, и в доме у нас поднялся невообразимый шум. Сбежались соседи. Отец, нахмуренный и злой, отошел к порогу и присел на корточки, не желая ни с кем разговаривать.

«У невезучего и кумран (верблюжье молоко) свертывается», — говорят в таких случаях казахи. Отцу, как потом выяснилось, тоже не повезло.

Пока было сухо, лошади паслись на склонах Орала. Но вскоре начались дожди, потом выпал снег, ударили морозы. Лошади не могли пробить копытами толстый слой льда и снега, чтобы достать себе корм. А там начались бураны — и почти все животные погибли. Отцу ничего не оставалось, как вернуться домой с пустыми руками. Он едва отыскал аул — так занесло все дома снегом. Мы протягивали арканы, чтобы не заблудиться. В ауле все спали. Была поздняя ночь. Дверь нашего дома завалило снегом, окна — тоже. Отец стал кричать, но никто его не услышал. Разгребать снег было нечем. Тогда он пошел к соседям, взял у них лопату и откопал нас.

Вошел в дом — и сразу к матери. Стащил ее с постели, стал бить — надо же было ему, вконец рассерженному, ожесточившемуся от неудач, отвести душу.

Долго отец ходил хмурый и злой, переживая свое несчастье.

Едва землю пригрели первые весенние лучи, он взял с собою помощников и отправился по окрестным аулам собирать свой скот. Через месяц пригнали двадцать тощих лошадей — это было все, что осталось от громадного косяка. С той поры наш аул не отправлялся больше в далекие кочевки. Кызбель стал нашей летовкой на несколько лет.

О РОДИТЕЛЬСКОМ ДОМЕ

Странны нравы старого аула. Обедневшие потомки местных родов гордятся тем, что их предки были богаты; смирные и робкие гордятся предками-батырами. Но казахи не стыдятся ни бедности, ни робости; стыдно быть пришлым из другого племени; быть рабом — унизительно.

Мой дед в восьмом поколении — Ерназар, калмык по национальности, был тоже пришлым. Но рабом его никто не смел назвать.

По рассказам отца, Ерназар (его настоящее калмыцкое имя было Субетей-мерген, Субетей-стрелок) попал к казахам не пленником; он добровольно пришел к хану Есиму, знаменитому храбрецу и богатырю, и стал одним из лучших его батыров.

Есим женил его на одной из своих сестер. Так по женской линии мы происходили из ханского рода. Отец мой очень этим гордился