Голос в темноте - Рёко Секигути

и наоборот. Атик Рахими[1] рассказывает, что он много лет не знал о смерти своего брата, так как жил в изгнании – во Франции, а близкие молчали о случившемся, чтобы его пощадить.

Дидро пишет, что живущие далеко друзья, которых мы видим лишь изредка, остаются для нас живыми, пока мы не узнаем, что они умерли. В этот момент, хотя больше ровным счетом ничего не меняется, они переходят в разряд мертвых.

Простой фразы достаточно, чтобы один человек умер для другого.

Если только другой не продолжает верить, вопреки словам, что тот, кого называют мертвым, жив.

Мертвое тело служит абсолютным доказательством необратимости, перехода по ту сторону жизни. Но если мы не видим тела, смерть не доказать ничем. Могила, фотографии похорон… Всё это теоретически опровержимо.

Только с течением времени бесплодного ожидания, когда тот, кого мы ждем, всё не появляется и не появляется, это в конце концов становится невыносимым, и мы решаем поверить в «историю», которую нам рассказали.

Но тогда и сообщения на автоответчике, пока мы не узнаем правды, пока не смиримся с тем, что оставивший их умер, остаются сообщениями живого?

Пока мы слышим голос умершего по радио, не зная, что тело, которому он принадлежал, уже исчезло, будет ли умерший всё тем же, каким он был в одном мире с нами?

* * *

В наше время напоминания о человеке сохраняются главным образом в визуальной форме. Голос присутствует и в видеозаписях, но его редко записывают отдельно, без изображения.

С некоторых пор смерть означает переход тела в виртуальное существование. Но до изобретения фотографии и звукозаписи, когда тело исчезало, живыми оставались предметы, которые его сопровождали, запах, переданный им одежде.

И записи – следы жестов человека, если он умел писать.

И живописные портреты тех, кто мог их себе позволить.

И волосы.

Когда-то о человеке напоминал его запах. Сегодня немногие связывают с запахами моменты жизни.

Флаконы с запахами дней и путешествий – вместо фотоснимков?

Запах дома в какой-то момент дня, способный воскресить в памяти его атмосферу, всё то, из чего складывался его чувственный мир… Как его сохранить?

Запах ушедших… Кто его помнит?

Вообще, нашему обществу неинтересно сохранение непосредственных следов тела, будь то запахи, волосы или записи. Да и предметов, кем-то сделанных, связанных, сшитых, выточенных. Тем более – кожи, самого тела в виде мумии. Остается бестелесное: фотографии и видеоролики.

Были времена, когда люди обменивались в знак дружбы прядями волос. В том, чтобы держать при себе частичку тела своего друга, не было ничего противоестественного; такой обычай сохранялся еще в двадцатом веке. Но сегодня мы ушли с территории тела в область без запахов и – ведь волосы обращались к осязанию – без прикосновений.

Голос – единственная часть тела, неподвластная погребению. Можно похоронить голосовые связки, но голос, звуковые волны, – нет.

Фотографии – это следы тела, голос – его продолжение.

Казалось бы, кожа и волосы ближе к телу, они свои; можно сказать, они и есть тело. Но всё равно они говорят о человеке меньше, чем тело. Голос говорит за двоих.

А взгляд? А запах?

Бывает, что много времени спустя после смерти человека ловишь на себе его взгляд с фотографии. Так выплескивается «настоящее», пространство мгновения. Но этот взгляд быстро сдается образу по воле тела, в котором он укоренен, – тела, определенного во времени. Во всём, кроме взглядов, еще поражающих нас живостью, фотографии, как и их сюжеты, подчинены нашему времени. Что же касается запаха, то он обычно вбирает в себя множество элементов: это не только след человека. К запаху одежды примешиваются частички стирального порошка или духов. Когда он дает о себе знать, в нем тоже выплескивается «настоящее», но только на миг. И потом, мы не в силах сохранить запах надолго, если только не в какой-нибудь осмотеке[2]. Археологи иногда находят в древних гробницах лепестки цветов: даже если их запах там сохраняется, он недоступен без потерь – стоит попробовать его вдохнуть, как он улетучится.

Голос остается в неприкосновенности.

Почему мы так упорно разделяем голос и взгляд? Голос непосредственно касается барабанных перепонок – это факт. А взгляд не «касается», как бы сильно он нас ни задевал, – что взгляд живых, что мертвых.

Помимо кожи, которой мы можем соприкоснуться с кожей другого, только голос, доносящийся волнами, касается нас напрямую, дует нам в уши.

Две территории осязания.

Их природа не меняется даже после смерти. Единственные органы «чувств», единственное, до чего можно дотронуться, когда человека уже нет: мы прижимаемся к ним как к последнему, что от него осталось.

* * *

Жан-Люк Нанси говорит мне: «Когда я вспоминаю своих друзей – писателей или философов, я вспоминаю не книги, а тембр их голосов, какие-то жесты. Ведь в книге заключен труд человека, но не сам человек».

* * *

Тексты преходящи. Сочинения из числа самых абстрактных, какие только мы пишем, способны пересекать эпохи еще долго после смерти их авторов, не привлекая особого внимания живых. А могут и читаться, и приносить удовольствие. В более интимных записях – дневниках, письмах – куда явственнее тело тех, кого уже нет. Вот почему так болезненно притягательны письма писателей, в которых мы доискиваемся их «голоса», хотя в нем нет ничего общего с настоящими голосами.

Настоящие голоса имеют все основания бояться живых, ведь те стремятся отобрать их у мертвых. Голос преследует нас. Голос не дает нам покоя. Тот, кого гнетут эти визиты и кто хотел бы четко разграничить два мира, первым делом выгонит прочь голоса, записанные на пленку, вместо того чтобы отчаянно их разыскивать, как делают остальные.

* * *

Голоса, записанные на радио, остаются в «настоящем». Они присутствуют, должно быть, еще сильнее, чем те, что записаны частным образом: ведь радиоголоса обращаются к публике. К неизвестным. Это голоса с открытым адресом, в них есть неопределенность по отношению к собеседнику, к тому конкретному человеку, который их слушает и сам, в свою очередь, привязан к своему времени.

(Конечно, коль скоро любой диалог требует собеседника, эта «открытая» публика тоже не в силах уклониться от действия времени, как и всё вообще. Но, по крайней мере в принципе, радиоголоса адресованы всем.)

В конце концов, природа этого голоса, освобожденного от тела, приобретает избыток «присутствия». Сродни дыханию, голос может быть одновременно твердым и летучим – я не говорю: абстрактным, так как абстрактным он