Грани долга - Алла Юрьевна Косакова

первый снег — пушистый, сказочно-искрящийся, какой бывает разве что в детстве. Но такого удивительного снега Дмитрий почему-то не помнил. В детстве, когда все так прекрасно и замечательно, когда все искрится и сияет внутренним светом... — нет, не помнил... Раньше те же искорки горели, но блестками на вате под новогодней елкой — ровно, аккуратно, прибрано. И все вокруг тогда было каким-то чересчур прибранным, причесанно-правильным и... ненастоящим.

А сегодня — такая красота! Так светло и чисто, что захохотать бы да повалиться в этот снег!

Но Дмитрий даже не замедлил шага — он торопился на свидание.

Новая его деваха, Маришка — какая она вся ладненькая, крепенькая — ягодка-черешенка! Да не всякому по зубам — себе на уме. Такую сразу лапать не станешь. И упустить жаль. В ресторан бы ее сводить... Да на какие? По улицам уже наболтались. В идеале: привести бы ее сейчас домой... Но там — безвылазно отец со своим любимым занятием — совать нос в чужие дела.

Дмитрий представил, в каких красках все будет выглядеть, приведи он девушку домой, и лицо у него перекосилось.

Маришка ждала его в Адмиралтейском (еще непереименованном) саду у памятника Пржевальскому или, как она в шутку его величала, «Сталина с верблюдом».

— Зима... — улыбнулась Маришка, подставляя ладошку падающим снежинкам.

Они уселись вдвоем напротив памятника.

— Тебе не холодно? — Дмитрий провел рукой по ее спине.

— Нет. Мама летом шубку прислала — теперь в ней буду ходить. А вот прошлую зиму всю в куртке пришлось — так был полный трындец!

Дмитрий покачал головой:

— Пишешь такие стихи, что без университетской подготовки их не поймешь, а словечки у тебя иногда, как у завзятой пэтэушницы.

— А я и есть пэтэушница, — хмыкнула Маришка, — и по квалификации швея-мотористка. Третий разряд! Правда. Я, как приехала, чтоб зацепиться, пошла в швейное училище. У них была небольшая общажка, и они брали иногородних.

— Выходит, ты — лимитчица? — вытаращил глаза Дмитрий.

— Выходит, — хитро подмигнула Маришка. — Ой, у нас девчонки учились отовсюду, были и здешние — из области. Заводные! Частушки голосили: «Не старайся, не стучи калошами, все равно не поцелую — морда, как у лошади!» — пропела она, адресуясь к неутомимому путешественнику.

Дмитрий засмеялся.

— Я от них не только этому — многому научилась.

— Например?

— Например, спокойно относиться к свинским условиям существования: душной живопырке на десять кроватей с единственным покосившимся шкафом, туалетом с сорванными кранами и без признаков дверей; к отсутствию утюга — один был на три этажа. Научилась трескать немытыми руками горячую картошку с домашним салом и сырым луком, разложив все это на потрепанном учебнике. А еще... трехэтажному мату! Ты не смейся. Такие витиеватые изыски тебе и во сне не снились!

— И часто теперь применяешь? — с улыбкой спросил Дмитрий.

— Нечасто, но приходится. Когда доведут. Вот позавчера на курсах послала дуру-историчку — вздумала читать мораль о вреде курения! — с возмущением отчеканила Маришка.

Дмитрий глянул на нее с восторгом:

«Нет, Маришка все-таки класс! Такие на дороге не валяются. Сколько в ней напора, энергии! Приехать в шестнадцать лет из солнечной Феодосии, из-под вполне благополучного родительского крыла в слякотную северную столицу, чтобы именно здесь искать свое призрачное счастье... Меня бы на такое не хватило».

— Смотри, — сказал он, заботливо поправляя ей шарфик, — наживешь себе врагов — завалят на вступительных.

— Меня в этом году все равно не возьмут — у меня еще нет публикаций.

— Почему? У тебя ведь чудесные стихи! Ты их посылала куда-нибудь?

— Спроси лучше, куда я их не посылала.

— Неужели не взяли? — удивился Дмитрий.

Маришка покачала головой:

— Я и статьи писала, и рецензии пробовала. Принесла в редакцию, а мне там говорят: «Пишете вы бойко и увлекательно, но... непонятно, о чем это?» Попыталась растолковать. Редактор нахмурился: «Мне не надо объяснять, я и так все понимаю, а вот читатель может не понять. И, что еще хуже, понять неправильно...» И про стихи то же самое говорят. Но я уяснила лишь одно: если бы я была племянницей этого редактора, моими статьями давно бы пестрели первые полосы! И вообще... — Маришка обиженно замолчала и потянула Дмитрия за рукав: — Давай пройдемся. Сидеть холодно.

Они пошли вдоль заснеженного проспекта к посеребренному инеем Исаакию, свернули направо, к Медному всаднику. От Невы потянуло холодком. Снежинки повалили проворнее, на лету превращаясь в маленькие злые колючки. Маришка раскраснелась и, надув губки, молчала.

— Мариш, у тебя получится! — попытался ободрить ее Дмитрий. — Я уверен! Не может не получиться. Ты же... ты талантливая! И потом... — он обнял ее за талию, — ты такая красивая... А красота это пропуск — куда угодно.

— Ты прав. — Маришка натянула рукавички. — Красота это пропуск... солидный, в красном кожаном переплете, за подписью Господа Бога, но... недействительный без печати удачи.

— Всего-то? Сейчас сделаем! — Дмитрий заправски дыхнул на воображаемую печать.

Маришка прыснула:

— Да и не такая уж я красавица. Я... смазливая. И похожа на Ольгу Аросеву.

— Ты что? — возмутился Дмитрий. — Это же какая-то взбалмошная лупоглазая старуха!

— У меня взгляд, как у нее...

— Да никакого сходства!

— ...и рот, — продолжала Маришка, изучая премудрости вздыбленного коня, до блеска надраенные какими-то шкодниками.

— Будешь говорить ерунду — любить перестану! — погрозил ей Дмитрий.

— Ну да! Глупых баб еще больше любят, — развеселилась Маришка. — Вот специально буду нести всякую околесицу, чтоб проверить.

— Кто тебе внушил эту глупость? — Дмитрий взял ее за локоть. — Вздорные дуры никому не нужны. И то, будто женятся не на красивых и умных, а ищут хозяйку в дом — тоже чушь.

— Посмотрим еще, на ком ты женишься, — озорно подмигнула Маришка.

— На тебе и женюсь.

— Ого! Меня-то хоть спросишь?

— Ну... вот...

— Что: «вот»?

— Вот и спросил... — заморгал Дмитрий, обрадованный тем, что так просто и неожиданно объяснился.

Маришка засмеялась и дала себя поцеловать.

— И мы