Хелла - Алена Махонинова

за разом будет читать роман «Москва-граница» чешского писателя Иржи Вайля. С Вайля все и началось: в «Москве-границе» он писал об иностранцах, живших в Москве 30-х. И в квартире Ри Густавовны и Роберта Давидовича в Телеграфном переулке, куда все приходили выпить дефицитного кофе и потанцевать.

Алена найдет ту самую квартиру с призрачным адресом, Телеграфный переулок множество раз переименовывали: Архангельский, Гавриловский, Котельников. Будет искать женщину с мерцающим именем: Ри Густавовна, Елена Густавовна Фришер, Хелла. И напишет:

Впрочем, иных свидетельств, кроме литературных, кроме вымышленных, у меня нет.

Алена будет рассматривать лицо Хеллы на послегибельных портретах, искать в них отблески прошлой жизни; будет получать переписанные или тайно отснятые документы из архива НКВД; будет сверять редакции «Дней жизни»; будет расшифровывать письма Хеллы к Тамаре Петкевич. В нескольких из них Алена найдет только одно имя из досмертной жизни Хеллы, но что с того? Она справедливо назовет свою находку трофеем. А в книге лейтмотивом зазвучит:

Но по прошествии многих лет все, что у меня есть, это какие-то осколки и фрагменты, если не сказать – крохи, сор и пыль…

Я завидую Алене. Зимами 2017 и 2018 годов – почему-то мне запомнились именно зимы – в метро по дороге на работу и домой я читала женские ссыльные тексты. Тогда я мечтала написать о них книгу и заранее мучилась разочарованием, я знала, что написать ее (по крайней мере, в ближайшие годы) у меня не выйдет.

Чтобы работать с материалом, природа которого отсутствие, необходим орган, отвечающий одновременно за две взаимоисключающие функции: скрупулезность и устойчивость к фрустрации. Этот орган сам не зарождается, он, скорее, натирается как мозоль. Мозоли – признак отчаяния и болезненного наслаждения: любимая мозоль = больная мозоль.

Годы жизни Алена посвятила работе с непредсказуемыми, полными тихого отчаяния и лирических умолчаний текстами – переводу советской неподцензурной поэзии. И если, как пишет сама Алена, «Москва-граница» – роман с ключом, Вайль писал о себе и собственном окружении, то стихотворения Яна Сатуновского, Всеволода Некрасова, Геннадия Айги послужили Алене отмычкой к досмертной жизни Хеллы.

Однажды в книге Ольги Медведковой «Ф.И.О. Три тетради» меня поразил эпизод, в котором рассказчица смотрит на овраг, куда было брошено тело ее бабушки. Традиция коммеморации требует поставить здесь камень или доску, тогда перекроенное пространство заживет. Но рассказчица ставить на этом месте памятный знак не желает. Медведкова пишет, что овраг, заросший травой, кустарниками, березами, и есть памятник трагедии ее семьи.

Дело не в отказе ворошить прошлое, выбор рассказчицы – не вмешиваться, оставить все как есть. Следуя уравнению Медведковой, я заключаю: любой овраг – памятник трагедии.

В письме-прощании, обращаясь к Хелле, Алена напишет:

…понемногу перестаю различать, где заканчиваются Ваши слова и начинаются мои собственные.

Все слова этой книги – Хелла.

Милуше, Лене, Лоре, маме

Дождь моросит не переставая. Деревья качают на ветру голыми ветками. В черных лужах мокнут листья. Свет на улице желто-серый. Ноябрь, всю страну заволакивает туман. Печальный месяц ноябрь. Самый страшный месяц в году. Но это и мой месяц, в отличие от слов, которыми я о нем пишу. Отчасти слова эти принадлежат героям моего повествования, они же объекты моих многолетних изысканий или, скорее, обсессии.

Ноябрь 1937 года. Самый страшный месяц в памяти лет. В чьей-то чужой памяти. В моей памяти он объединяет двух женщин. Одна из них родилась в среду 17 ноября в маленьком городке Среднечешского края. Вторая, уроженка Моравии, на два дня позже, в пятницу 19-го, в возрасте тридцати одного года была арестована в советской столице.

Обе были женщины-огонь. В адрес одной из них это слово прозвучало в коротеньком некрологе, написанном чешским профессором, ее бывшим студентом; вторая так называла себя сама. Огонь гнал их вперед и сжигал. Горел внутри них и не мог погаснуть. Женщины эти никогда не встречались. Тем не менее первая невольно подвела меня ко второй, так же как и ко многому другому в жизни. Первая была университетским профессором русской литературы XX века, свои лекции она читала, прикрыв глаза, погружаясь в мир исследуемых текстов и судьбы их авторов. И увлекала за собой слушателей – тех, кто давал себя увлечь. Дома у нее была богатая и беспорядочная библиотека, вполне соответствующая ее натуре. Вторая женщина сначала была лишь литературным персонажем с экзотическим именем-вскриком – Ри. Много позже из-за образа вымышленной героини первого романа Иржи Вайля «Москва-граница» начала проступать реальная женщина, автор небольших прозаических текстов, утраченных стихов и горьких личных писем, которые она подписывала домашним именем Хелла. Ей и принадлежат слова: «Скоро ноябрь, самый страшный месяц в году, в памяти лет». Написала она это по-русски 3 октября 1974 года в письме из Москвы в Ленинград своей подруге Тамаре Петкевич. Описаниями тумана 20 ноября 1938 года Иржи Вайль завершил свое письмо переводчице Марии Везеролл в Англию: «Идет дождь, всю нашу страну заволакивает туман, на дорогах грязь, стоит печальный ноябрь. Когда-нибудь придет весна, мы все в это верим».

Роман Вайля я взяла тайком из библиотеки профессорши, когда летом после ее смерти мы с друзьями, ее бывшими учениками, разбирали и укладывали книги в коробки из-под бананов. Я украла его из холодного чулана позади кухни, куда гости никогда не допускались, а вещи давно не подлежали никакому разбору. Он лежал там в кладовке на пыльной фанерной полке среди других книг, бумаг, дискет, лекарств начатых, с истекшим сроком годности, старых монет, исписанных шариковых ручек и непарных к ним колпачков. Это было второе и на тот момент последнее издание начала 1990-х. В мягком переплете с потрепанными углами. На белой обложке косо проступали сахарные башенки храма Василия Блаженного. Этот ходульный символ Москвы, вырезанный из черно-белой фотографии, более походил на ярмарочный замок ужасов. Его пересекала растущая красная кривая какого-то графика производительности. Вокруг порхали цифры и проценты, повторялось название главной советской газеты – «Правда». Не было никаких сомнений, что правда на пожелтевших страницах книги будет отличаться от газетной и, вполне возможно, изобличит ее ложь. Даже несмотря на сопровождающие книгу иллюстрации, составленные из фотографий того времени, с которых смотрели грязные лица ликующих рабочих и работниц, а партийные боссы взирали на них пристально и категорично. Коллажи из фотографий, будто размноженных на плохом ксероксе, казалось, нарочно искажали оптимистичную и полную надежд действительность. На них и солнечный день южного курорта походил на угрюмую северную ночь. Типографская чернота поглотила даже золото на луковках стройных