Хелла - Алена Махонинова

птица или рыба в стае, как ячейка клеточного автомата. Нерешительные участники озабоченно вопрошали: «А что, если это провокация?» Они растерянно высились среди людского моря, которое доходило им максимум до уровня колен. Но вдруг это море снова заволновалось и поднялось, в его мирные воды вторглись стражи порядка в скафандрах и принялись ловить случайных жертв. Те от них инстинктивно шарахались прочь, пятились, пригнувшись и прикрывая руками животы. Когда разъяренным «космонавтам» все же удавалось схватить какую-то жертву, они вытягивали ее из толпы, изо всех сил перетягивая в свою сторону до тех пор, пока не отрывали от скопления народа и в конечном итоге силой не заталкивали в приготовленный автозак. Может быть, в этой мясорубке кто-то из перепуганных протестующих в целях своей или чужой обороны и в самом деле метнул, как потом утверждало обвинение, «неустановленный круглый предмет желтого цвета» – лимон и, скорее всего, в итоге вместе с десятками других людей провел несколько лет в тюрьме по «болотному делу», получив срок за свои необоснованные ожидания и в назидание другим, чтобы неповадно было.

Болото высыхало. Впрочем, об этом со злой иронией свидетельствовали и лозунги на транспарантах во время монструозного первомайского шествия, которое намеревалось воплотить совершенно иные ожидания, нежели были у тех, кого здесь разогнали чуть позже, всего пять дней спустя. От этого организованного первомайского веселья и обязательной демонстрации силы веяло страхом. Потом стало подмораживать. Наступала осень. Дворники – выходцы из Средней Азии – исступленно трясли деревья и дубасили метлами по веткам, чтобы опали все листья до последнего, чтобы как можно быстрее собрать их в черные полиэтиленовые мешки и вывезти на свалку – или куда пропадают эти тщательно упакованные листья? Перед наступающей в Москве зимой, той, которой нет конца, город должен был стать совершенно чистым.

Вряд ли тогда можно было устоять и прочесть роман Вайля о Москве первой половины 1930-х, роман об энтузиазме и разочаровании, о столкновении ожиданий с реальностью иначе, а не как аналогию, может, даже предупреждение – хотя такое чтение вводит в заблуждение, хотя мелкие совпадения часто заслоняют и коренные отличия. Той осенью разговоры о возвращении тех лет, репрессий и сталинского террора велись повсюду. Атмосферу еще не пронизал гнетущий страх, но опасения уже витали в воздухе. Прошлое пожирало настоящее, не говоря о будущем.

Москва Иржи Вайля, Москва иностранцев, которые приехали сюда работать, Москва москвичей, которые с удовольствием водят компанию с этими иностранцами, показалась мне очень близкой, несмотря на большое расстояние во времени. Тем более что я сама была иностранкой и не один год жила и работала в Москве. Кроме того, в книге было два отрывка о Москве, которые, как одни из немногих, отметила и первая читательница присвоенного мною издания. Москва там описана как громадный, чужой и равнодушный город, в котором главную героиню, юную и беззащитную, несчастную и беспомощную Ри, охватил жуткий страх. Это был ужас перед неизвестным: всеобщей дисгармонией, невозможными и даже чудовищными сочетаниями, перед совершенно иным и непостижимым порядком, который со стороны кажется хаосом и который, в конце концов, и есть хаос.

Но город меня не пугал уже давно, если вообще пугал когда-либо. Тщетно пытаюсь вспомнить свои впечатления, когда я попала сюда впервые в ноябре 2002 года. Тогда всего через пару часов после приезда у меня была назначена встреча возле конного памятника маршалу Жукову, что стоит недалеко от Красной площади. Должна же я была взглянуть на эту площадь, пусть даже и через заграждения, которыми ее тогда бог знает зачем постоянно оцепляли. Память моя не сохранила ни единого образа этой выпуклой мощеной площади, лишь горизонтально торчащий лисий хвост маршаловского коня на неуклюже прямых ногах. Ни одного снимка Красной площади у меня нет и в стопке отпечатанных фотографий из того первого путешествия, я перебираю их и удивляюсь, что они такие серые, хотя сняты на цветную пленку, хотя местами там проглядывает слабое ноябрьское солнце.

Нет, не внушал мне ужаса и храм Василия Блаженного – этот зловещий, полыхающий всеми красками замок, расположенный в нижней части такой на удивление небольшой Красной площади, он-то и затягивал перепуганную Ри куда-то в пропасть. Не внушали мне ужаса и более мощные драконовские башни – зубчатые верхушки семи сталинских высоток, пронзившие стальное московское небо, о котором Вальтер Беньямин в своем дневнике 25 января 1927 года писал, что такого широкого неба нет ни над каким другим городом-гигантом. Тем более что одна из высоток, та, что всех выше, целый год была моим домом.

Меня не пугал город и его причудливый облик, который со времен Вайля изменился значительно. Никаких высоток тогда еще не было. Совсем недавно взорвали храм Христа Спасителя, и на его месте во время пребывания Вайля зияла глубокая дыра – котлован для монументальнейшего, но так никогда и не построенного Дворца Советов. Сталинская реконструкция Москвы в то время только начиналась: авангардисты сменялись консерваторами, конструктивизм – сталинским ампиром. Вайль следил за этими переменами и, судя по письму от 30 октября 1934 года, адресованному Ярославе Вондрачковой, следил с интересом и симпатией к возможным результатам, с надеждой, как оказалось, напрасной: «А теперь будет главное сражение за архитектуру. Именно здесь самое широкое поле битвы. Как ты знаешь, безвкусицы тут было масса: ужасное здание американского посольства, гостиница Моссовета, обезображенная всякими кариатидами. Но уже наметился перелом. Все покажет съезд архитекторов в январе, на который должна приехать также делегация из Чехословакии. Пока же ведутся предварительные дискуссии. В этих дискуссиях современные архитекторы выступают весьма агрессивно. Веснин, например, совершенно разгромил Жолтовского за американское посольство. Потом в „Известиях“ вышла статья Эренбурга. Кроме того, население само недовольно такой эклектичной архитектурой. Поэтому можно ожидать, что на съезде архитекторов снова одержит верх современная архитектура. Все это звучит обнадеживающе. В целом же иностранцы ведут себя глупо. Вместо того, чтобы демонстрировать преимущества современной архитектуры, вместо того, чтобы ринуться в бой, они прячутся за печкой, как наш друг Яромир, который сидит у Веснина и внедряет современные проекты, если только это его собственные, а все остальные – к черту. Или же Лотте Бейсе, которая собралась и уехала в Голландию со своим мужем Стамом, вместо того чтобы попытаться что-то построить. Поэтому и не удивительно, что консерваторы вроде Щусева возводят таких монстров». Однако даже они со временем превратились лишь в своеобразные декорации, клише с открыток, которые привыкаешь не замечать и живешь среди них равнодушно, или находишь в них извращенное удовольствие, или они тебе просто нравятся. Во