Райский сад - Елена Фишер

Я задержала дыхание и насчитала четыре гудка. Прозвучало четыре гудка, и мы внезапно оказались на прямой линии.

Мы с мамой так разволновались, что заговорили наперебой. Моя мать то и дело срывалась с немецкого языка на венгерский и обратно, как часто бывает в моменты волнения. Но ведущий нас всё-таки понял. В конце он велел нам оставаться на линии. Мы едва могли поверить своему счастью.

– Хоть бы эта «петля ожидания» не сожрала наш выигрыш, – сказала моя мать. Она включила громкую связь и потёрла себе правое ухо. Оно горело.

Мы провисели в этой петле ожидания всего пять минут. Потом какая-то женщина поздравила нас и спросила у матери номер её банковского счёта. Она зачитала цифры со своей карты. Будто молитву, про которую она наперёд знала, что её слова будут услышаны.

Затем мать отложила трубку и заявила:

– Этим летом мы поедем в отпуск!

– В настоящий отпуск? – спросила я и уже видела перед собой пальмы на ветру, видела пляж и, разумеется, морскую даль.

– В самый настоящий, – подтвердила она. Потом встала, чтобы собраться на работу.

Я легла на кушетку. Меня совсем разморило от жары. Я закрыла глаза и слушала, как шумит вода в душе. В какой-то момент моя мать вернулась в гостиную в своём облике «я-всё-могу». Блёстки верхней части её наряда сверкали на солнце, джинсы сидели в облипочку. И к тому же она надела свои белые ковбойские сапоги, расписанные ягодами вишни. Она поцеловала меня на прощанье и уехала на автобусе в город, на свою вечернюю работу.

У моей матери было две работы.

По утрам она работала в большом стеклянном ящике, который состоял из множества маленьких загородок. Она убирала за другими сотрудниками, которые носили дорогие костюмы и галстуки. Кроме того, она подавала им скрепки, конверты и маркеры, а иногда – кубики для охлаждения напитков. Нередко случалось так, что кто-нибудь натыкался на стеклянную дверь или стенку. А по вечерам моя мать работала официанткой в баре.

– Работа в баре хотя и обеспечивает нам настроение, – говорила она, пересчитывая после смены чаевые, – но работа уборщицы обеспечивает жизнь.

В фирме, где работала моя мать, она видела самые безумные вещи. Причина таилась в том, что сама она была невидимой. Когда она в своих джинсах и рабочем халате шла по коридору, пополняла в принтере запас бумаги или мыла туалет, её никто не замечал. С годами к ней привыкли, как привыкают к контейнеру на колёсиках или торшеру. Только когда она приходила домой, переодевалась, распускала волосы и красила губы, она становилась тем человеком, каким, собственно, хотела быть.

Один раз за смену моя мать совершала обход всего офиса, чтобы опорожнить мусорные корзинки.

– Истинный характер людей узнаёшь по тому, как они обращаются с вещами, в которых больше не нуждаются, – любила говорить она.

Мужчина в конце коридора бросал в свою корзинку для мусора всё подряд: объедки, бумажный стаканчик с недопитым кофе, компакт-диски, башмаки. Однажды мать увидела там окровавленный носовой платок. Его корзинку не получалось опорожнить просто так, ей приходилось всякий раз совать туда руки, чтобы всё выгрести. Она выгребала из его корзины для бумаг половину его жизненного процесса.

Когда в тот вечер моя мать вернулась из бара, я ещё не спала.

– Подвинься немного, – сказала она и скользнула ко мне в кровать. Она повернулась, и мы очутились лицом к лицу.

– А мы сможем на те деньги поехать на море? – спросила я.

– Конечно, а на какое ты хочешь? – спросила моя мать и улыбнулась.

– На Карибское. Или на Атлантический океан.

Мне никогда не надоедало думать о море. Оно представлялось либо бурным, либо бирюзовым, как на плакатах в витринах бюро путешествий. Я тосковала по нему и в том, и в другом виде. Иногда эта тоска была как укус комара в том месте моего тела, куда я не дотягивалась почесаться.

– А я хочу во Флориду, – сказала моя мать. – Я бы каждое утро ела там на пляже оладьи.

– Конечно, ещё бы, – сказала я, и в животе у меня заурчало.

Моя мать сходила с ума по этой Флориде с тех пор, как посмотрела тот фильм. Там маленькая девочка и её мать живут в жилом вагончике. В нём не было примечательных событий.

– Для чего люди снимают фильмы, в которых ничего не происходит? – спросила я. Если бы я писала истории, в них бы чего только не случалось.

– Пока ничего не происходит, всё возможно, – сказала моя мать, и ведь это было верно.

Она встала.

– Сделаю-ка нам оладьи, – сказала она.

И скрылась на кухне.

Оладьи моей матери были лучшими, какие я только ела. Их всегда ставили на стол по случаю какого-нибудь праздника. И можете мне поверить: мы находили множество поводов попраздновать. Были, например, дни рождения. Не только наши, но и всех детей, живущих в нашем блоке. А жило здесь множество детей.

Мать принесла мне в постель целую тарелку и спросила:

– А они у тебя из носа не полезут?

Это она спрашивала каждый раз.

– Надо говорить «из ушей», – сказала я, окунула указательный палец в кленовый сироп и облизала. У моей матери всегда была проблема с немецкими поговорками. Она переворачивала вещи с ног на голову, не понимала смысла и говорила: «Этот идиот должен сперва схватиться за свой лоб» – вместо «подумать лбом».

Моя мать присела на край кровати.

– Всё со временем изнашивается.

– Песня, например, – сказала я.

Иногда я по многу раз слушала одну и ту же песню, а через какое-то время уже не понимала, чем она вообще мне понравилась.

– Да, например. Или человек, – сказала она. – Но не ты. Ты никогда не износишься, – и она обняла меня, тарелка чуть не выпала у меня из рук.

Сильно позднее, когда моя мать заснула в гостиной, я ещё раз встала. Я широко распахнула своё окно и высунулась наружу, вдохнув тёплый летний воздух.

Мы жили почти на самом верху. На семнадцатом этаже. Отсюда можно было бы увидеть море, если бы оно было. Но там был только автобан. Он змеился по территории природного заповедника, разрезая зелень на две части. Шум машин присутствовал всегда, но тут мы его почти не слышали. Раньше этот монотонный гул даже убаюкивал меня.

– Эй, ну что, не слышно тебе море? – шёпотом спрашивала моя мать.

В каникулы движение транспорта становилось плотнее. Иногда мать наливала фруктовый сок с кусочками льда в большие стаканы и украшала их розовыми соломинками