Чесночные баллады - Мо Янь

– Ш… шевелись, пош… пошел.

Голова кружилась, и, хотя Гао Ян знал, что не плакал, горючие слезы ключом рвались наружу – все вокруг было как в тумане. Полицейский снова подтолкнул его. От тяжести вгрызавшихся в запястья наручников Гао Ян вдруг понял, что произошло. Он набрался мужества, привел в движение онемевший язык и, не осмеливаясь расспрашивать полицейских, жалко уставился на стоявшего в сени завядшей софоры сельского старосту Гао Цзиньцзяо.

– Дядя Цзиньцзяо… Почему меня схватили?.. Я ничего дурного не делал…

Причитая, Гао Ян сознавал, что плачет, но слез не было, глаза пересохли и горели. Взывал он к обманом выманившему его со двора старосте. А староста спиной прислонился к дереву и, точно допрашиваемый старшими мальчишка, непроизвольно бился спиной о ствол софоры, лицо его перекосилось.

– Дядя, я ничего не нарушал, зачем ты меня обманом выманил? – крикнул Гао Ян. На плешивой голове старосты замерли, не желая проливаться вниз, крупные капли пота, скалил он рот, полный желтых зубов, словно готов пуститься наутек, словно готов был завыть.

Полицейский снова вдарил коленом Гао Яну по заду, поторапливая его. Тот вывернулся, посмотрел в лицо полицейскому, проговорил:

– Товарищ… Начальник… Может, по ошибке вы меня взяли? Меня зовут Гао Ян, вы точно ошиблись…

Полицейский-заика отозвался:

– З-за т-тобой мы п-пришли!

– Но меня зовут Гао Ян…

– А мы за Гао Яном и п-пришли!

– За какое прегрешение вы меня хватаете?

– В середине дня 28 мая этого года ты повел бунт против уездной управы! – бойко отозвался Полицейский-заика.

У Гао Яна перед глазами все потемнело, а голова устремилась к земле. Когда полицейские его подняли, он с поблекшим взглядом малодушно спросил:

– Так это преступление?

– Конечно же, преступление. Вперед!

– Но я же не один такой, много там народу было…

– И ни один от нас не скроется!

Гао Ян опустил голову, думая, как бы половчее расшибить себе башку о стену дома, но двое полицейских – один слева, другой справа – удерживали его, так что он и пошевелиться не мог. Как сквозь сон донеслась до него волнующе скорбная песнь слепого Чжан Коу:

В десятый год республики[7], слыхал,

В уезд Тяньтан[8] пришел юнец-нахал,

Невесть откуда красный флаг достал

И беднякам все подати оставить приказал

Глава уезда в Гаотуань[9] всю солдатню послал

Когда поймали Гао Даи[10], казнить его решил

А тот стоял грудь колесом в глазах огонь сверкал

Все коммунисты что твой лук – дорезать нету сил

В животе у Гао Яна стало жарко, ноги обрели некоторую силу, губы задрожали, а в голове возникла чудна́я мысль – безудержно захотелось выкрикнуть какой-нибудь лозунг. Глянув вбок, Гао Ян уперся взглядом в алый герб на фуражке полицейского и тут же ощутил стыд, позор, поспешно опустил голову, выпрямил руки и пошел вперед вместе со стражами.

За спиной раздался шорох, и, вывернув шею, Гао Ян увидел, как дочка Синхуа, сжимая в руке бамбуковую палочку с выжженным пожелтевшим орнаментом, нащупывала дорогу. Девочка дошла до каменных ступеней у ворот, стук ее палочки был отчетливым, прямо колол сердце. Рот Гао Яна непроизвольно скривился, и потекли вдруг горячие слезы. Он знал, что разрыдался. Он хотел подать голос, но в горле будто застрял раскаленный ком.

Синхуа была нагая выше пояса, на ней были алые трусики, а на ногах – красные пластиковые туфельки, шнурки которых уже несколько раз рвались и теперь вместо них болтались черные толстые нитки. На животе и шее девочки пятна пыли, на остриженной по-мальчишески ежиком головке настороженно оттопырились два белых уха. Гао Ян через силу сглатывал подступивший к горлу ком, но тот все не сглатывался.

Синхуа высоко задрала ногу – Гао Ян никогда не обращал внимания, какие длинные стали у дочки ноги, – и перешагнула через порог, встала на каменную ступень, где он только что стоял на коленях. Девочка легко опиралась на палочку – та возвышалась над ее головой на треть метра, – и он с удивлением заметил, что дочь подросла до половины дверного косяка. Гао Ян все сглатывал тот вязкий горячий ком, наблюдая, как дочь трет непроглядно темные глаза на сероватом, как отверстие печки, личике. В этих глазках почти не было белизны, стояла в них гнетущая чернота лесной чащи. Девочка слегка склонила голову, выражение ее лица вдруг стало не по годам взрослым. Сначала она, как бы спрашивая, позвала:

– Па-ап?..

Потом во все горло:

– Папа!

Гао Ян все пытался проглотить этот ком, перегородивший горло, вместе со стекавшими в рот слезами. Полицейский-заика неуверенно толкнул его и тихо проговорил:

– Б-быстр… Быстрее… М-может, через несколько дней отпустят…

Гао Ян уставился на слегка заискивающее лицо Заикающегося полицейского, и у него разом содрогнулись желудок и гортань, верхняя и нижнюю челюсть сами по себе раздвинулись, извергая белую пену и синеватые нити слюны, горло очистилось, и он, ухватившись за этот самый миг, крикнул:

– Синхуа!.. Маме скажи…

Ком снова подступил к горлу, не дал ему договорить.

Гао Цзиньцзяо, сгорбившись, подошел к каменным ступеням и сказал девочке:

– Иди домой, скажи маме, что твоего папу забрали в полицейский участок.

Гао Ян увидел, как дочь осела и плюхнулась на порог, от того, как резко она села, тело завалилось назад, но девочка тут же оттолкнулась одной рукой от земли, а другой она оперлась на палочку и взметнулась, точно прыгунья. Ему оставалось только смотреть, как у дочери раскрывается рот, будто она кричала. В ушах у Гао Яна волнами накатывал гром, и ничего другого он уже не слышал. Он ощутил, как подступает тошнота. Дочь беззвучно и бешено скакала, напоминая отстеганную плетью и понукаемую железной цепочкой обезьянку. Резной палочкой она колотила по каменным ступеням, била по прогнившему дверному косяку, ударяла по усохшей земле, пока на той не проступили белые вмятины.

Со двора послышался крик жены. Полицейские рявкнули в один голос:

– Староста Гао, вперед – показывай дорогу!

И затем безо всяких разъяснений стражи вцепились в локти Гао Яна и потащили его волоком, точно нашкодившего хилого озорника, в дальний угол деревни.

Раздел второй

Гао Яна так грубо тащили, что сердце его колотилось, дыхание сбилось, а все тело залил вонючий пот. Встав на ноги, он глянул на черневшую вдалеке софоровую рощу. С западной стороны рощи виднелся домик на три комнаты из красного кирпича под черепичной крышей. Гао Ян сам редко бывал в дальнем углу