Дом без соседей - Геннадий Борисович Пациенко

Галкины руки, разводить и хлопать ими одна об одну. Но делал я это негромко, помня о потревоженном Шарике. Галка молча поглядывала на меня. Все-таки молодец я, что пошел провожать ее в сырую метельную полночь, да еще к самому дому.

Не знаю, кому из нас эта встреча была нужнее: Галке ли, занятой от темна до темна на ферме, или мне, очутившемуся на родине в отпуске и терявшему голову от присутствия девушки? Вероятно, обоим. И оба мы одинаково ей радовались. И оба не спешили расстаться: как знать, что впереди ждало каждого из нас?..

Я держал Галкины руки, в то время как сама она оставалась на ступеньках лестницы. Сидела, не придерживаясь, и лестница от шевеления Галки чуть покряхтывала, На какой-то миг я отпустил ее руки. Без опоры и равновесия Галка качнулась вперед и ухватилась испуганно за мои плечи.

Лицо ее оказалось рядом с моим, и так близко, что мы даже стукнулись лбами, и я, забывая обо всем, поцеловал Галку в щеку.

— Ты что? — изумилась она. — С ума сошел!

— Да как-то нечаянно… — оправдывался я. — Само собой…

Вслед за моими словами пугающе загремела у будки цепь. Разнесся остервенелый собачий лай. Шарик точно досадовал, что я не ушел, что так легко и просто обманули его собачье чутье, мешали спать, вынуждая то и дело вылезать из нагретой будки.

Опять Галка унимала Шарика. Опять уговаривала и возилась с ним. В конце концов она успокоила пса и на этот раз. Но теперь говорили мы только шепотом. И как только забывался я и заговаривал громче, из будки сразу же доносилось собачье рычание. Мы снова затаивались, снова слышалось лишь наше дыхание.

— Знаешь, Петро, у меня ноги озябли, — шепнула Галка. — Пойду носки в печурке возьму. И варежки заодно погрею. Подождешь?

— Подожду.

Галка была в худоватых сапожках, в них она и танцевала в клубе. Почти бегом она побежала переобуваться в дом. Я тихо ждал во дворе и прикидывал, сколько мы еще простоим и как быть и вести себя дальше…

Когда Галка вернулась, вслед за ней на снежном крыльце грузно заскрипели чьи-то шаги: Шарик все-таки вынудил кого-то подняться с постели.

То была Галкина мать в наскоро накинутом на плечи полушубке.

— Кого тут ночью носит? — спросила она, вглядываясь с крыльца.

Мы молчали.

— Галка, ты, что ли? — повторила она.

И Галка нехотя подтвердила, что во дворе действительно она.

— А кто это с тобой? — продолжала допытываться мать.

— Да никто…

— На кого же брешет собака?

— На меня…

— Что-то раньше не лаяла. Ну смотри, опять на ферму проспишь, — проворчала мать.

— Не просплю. Сама встану.

Любопытство матери немало смутило нас. Интересовалась мать, конечно, нарочно, сразу узнав, что во дворе нахожусь именно я, сосед их. Из служивших в армии только я один и был в это время в отпуске, и по шинели было нетрудно разглядеть и узнать меня. И это притворство, и то, что мать вышла и теперь медлила возвращаться, раздражали и меня, и Галку.

— Шли бы в дом, — сжалясь над нами, предложила Галкина мать. — Простынете во дворе.

Я стоял подле Галки молча, не отзывался, опасаясь встревожить собаку. В доме спало целое семейство, и делать там было нечего.

— Зайдем скоро, — ответила Галка, желая, чтобы мать ушла. — Не закрывай.

Мать скрылась за дверью. Собака молчала. И мы опять были вдвоем. Я смелел все решительнее и настойчивее. Галка всячески сопротивлялась, отталкивала, но я обхватил за ее спиной лестницу и принялся целовать Галку.

И в этот-то момент произошло самое неожиданное.

Под моими руками, да от двойной еще нашей тяжести лестница неожиданно затрещала, заскрипела, а затем звучно переломилась, и Галка, а с ней и я рухнули разом в снег под стену дома. Верхняя половина лестницы вдобавок больно ударила меня по спине. Но и это было еще не все.

Падая, Галка испуганно закричала. Она была подо мной, и это удвоило ее страх и испуг. На крик хозяйки рванулась собака. Не успел я опомниться и встать на ноги, как остервенелый Шарик уже рвал и кусал мои сапоги.

Звеня и мотая оборванной цепью, он решился всерьез не только проучить, но и разделаться со мной. Злобный рык его и дыхание слышались рядом с моим лицом, Я двинул Шарика ногой, и так удачно, что, скуля и визжа, он откатился в сторону, я, не теряя времени, вскочил мигом на ноги и помог подняться перепуганной Галке.

Но и Шарик не дремал. Разозленный и взбешенный, он полагал, что я чем-то серьезно обидел хозяйку и его долг немедленно за нее вступиться.

Он схватил с новой силой сзади полу моей шинели и мгновенно дернул ее на себя. И перешитая моя перед отпуском шинель затрещала, как натянутая палатка. Наверное, Шарик раскроил бы ее до самых плеч, но спас хлястик. Спас меня от полного позора и поражения.

От холода ли, от досады ли, я ощутил морозный озноб. И с ужасом уяснил себе: какую же небывалую месть мне уготовил соседский пес. Худшего и не придумаешь перед отъездом.

Я метнулся к изгороди за палкой. Мигом выдернул ее и устремился к Шарику. Но пес, видно сообразив, что наказал меня предостаточно, удовлетворенно потрусил, волоча цепь, к будке. И сразу забился там в задний угол, полагая, что сполна проучил и допек меня.

В окнах дома вспыхнул свет. Скрипнули двери, и на пороге с ухватом в руке возникла Галкина мать. Теперь она заговорила уже решительнее:

— Да что тут творится сегодня? Галка, я тебя спрашиваю?! — И мать грозно подступила к нам.

Ушибленная и не на шутку напуганная, Галка лишь всхлипывала.

— Иди в дом сейчас же! — приказала мать.

Галка скрылась покорно в сенях.

— А с тобой мы поговорим еще! — бросила мне Галкина мать, направляясь к крыльцу.

Оставаться больше в их дворе я не решился, да и нужды не было. Бросив выдернутую из плетня палку и собрав сзади полы шинели, я поплелся с соседнего двора к своему.

* * *

В магазине днем, куда я побежал за сладостями, чтобы отметить проводы, меня увидела Галкина мать:

— Пойди-ка сюда, солдатик. Пойди, пойди…

Я приблизился, одетый в отцовский кожух.

— Лестницу принесешь! Свою! И сегодня же! — командирски приказала Галкина мать и пошла как ни в чем не бывало.

И я понял, что о поломанной лестнице и моем позоре узнает теперь вся деревня.

Так оно после и вышло.

Я пообещал и, конечно, принес лестницу. Но сделанную не мною, а отцовскими руками,