Возвращение в Парадизо - Франческа Сканакапра

Господу казалось мне бессмысленным: что толку, если мои ничтожные желания Он все равно не заметит? Ясно же, что Господь занят миллионами других молитв, поважнее моей. Папа – дело другое. Он всегда рядом, в любую секунду, и никого важнее меня у него нет. Даже в церкви по воскресеньям я не молилась Богу, а разговаривала с папой. Грех это или нет, я не знала и на всякий случай не спрашивала – вдруг это все же сочтут грехом и велят мне прекратить такие разговоры.

Церковь я вообще недолюбливала. Воскресная школа мне раньше нравилась, потому что там мы слушали всякие библейские истории, но ее я переросла, а сидеть на церковной службе всегда считала занятием занудным и утомительным. Повторять одно и то же неделя за неделей было так скучно, что я то и дело втягивала щеки, чтобы удержаться от зевоты. Регулярно исповедуясь, я, однако же, признавалась лишь в самых невинных своих грехах. Изливать душу дону Амброджио мне не хотелось, а уж признаваться ему в том, как мы с Джанфранческо втайне целуемся, – и подавно.

– Почему ты в церковь не ходишь? – спросила я Джанфранческо.

– Потому что мне нечего делать в церкви. Я агностик.

– Это кто?

– Тот, кто отказался от религиозных убеждений. Я ставлю под сомнение саму концепцию религии и вообще не уверен, что Бог существует.

Что некоторые люди в Бога не верят, я была в курсе, но на своем веку таких еще не встречала.

Иногда дон Амброджио возносил молитвы за тех, кто отступился от веры. Хотя мое общение с Богом тоже оставляло желать лучшего, в Его существовании я все-таки не сомневалась. Все, кого я знала, верили в Бога – вряд ли же каждый из них ошибается?

– Агностиком я стал, потому что существование Бога не доказано, – заявил Джанфранческо. – Пока только агностиком – жаль, что мне недостает решимости стать атеистом, как мой отец.

Я задумалась, а потом спросила:

– А если Бог все-таки есть, ты не боишься Его разозлить своим неверием?

Джанфранческо рассмеялся.

– Вообще не боюсь! – без раздумий ответил он. – Если Бог есть – а я не говорю, что Его точно нет, – тогда Он или Она хотят лишь одного: чтобы я был хорошим человеком. Но в чем я уверен, так это в том, что хорошему человеку совершенно не требуются церковные ритуалы и догмы. На самом деле они ему даже мешают. А католическая концепция исповеди, когда любой, даже очень серьезный грех можно искупить, просто рассказав о нем священнику, – идея крайне сомнительная.

– Иногда на исповеди я что-нибудь выдумываю, – призналась я, – всякие мелочи. Например, что я пожадничала или мало молилась.

– То есть ты врешь исповеднику? Тогда какой смысл тебе вообще исповедоваться?

– Про нас я на исповеди ни разу не говорила.

Джанфранческо озадаченно взглянул на меня:

– В смысле – про нас?

– Ну, мы же целуемся.

– И ты полагаешь, что священнику непременно надо об этом знать?

– Вообще-то это грех.

Джанфранческо фыркнул.

– А что, разве кто-то страдает, когда мы целуемся?

Этим вопросом я задавалась много раз.

– Вроде нет.

– Значит, это не грех, верно? Не то же самое, что воровство или убийство.

Рассуждал он разумно, но я растерялась.

– Тогда почему церковь считает поцелуи грехом?

– Потому что церковь может выдумать какие угодно правила, а люди все равно будут им следовать из страха перед наказанием. Если церковь запретит носить по вторникам носки, люди перестанут носить по вторникам носки. Отец говорил, что религия нужна для того, чтобы управлять людьми. И еще он говорил, что нельзя жертвовать здравым смыслом в угоду церкви. Католицизм очень мало связан с Богом. Это свод правил – и угроз, нужных для того, чтобы правила соблюдались. Просто-напросто форма управления и налогообложения, где в довесок получаешь чувство вины.

Все эти новые, чересчур смелые заявления звучали для меня хоть и убедительно, но жутковато.

– Но, может, не так все плохо? – спросила я. – А как же рай? Это никакая не угроза. Разве ты не веришь, что твой отец сейчас там?

После смерти папы моим величайшим утешением была мысль, что он смотрит на меня с небес.

– Если мой отец где и есть, то на кладбище в Пьеве-Санта-Кларе, – отмахнулся Джанфранческо.

– А разве не приятнее представлять, что он за тобой приглядывает?

– Мне много что приятно представлять, но это не значит, что в реальности так и есть. Когда во что-то веришь, обычно подгоняешь факты так, чтобы они играли тебе на руку. Нет, я не верю, что отец приглядывает за мной с небес, а вокруг играют на арфах херувимы и ангелы, как не верю и в то, что он в аду варится в кипящей сере. Сам он все равно не верил ни в рай, ни в ад. Чтобы подчинить себе человека, церковь заманивает его раем и пугает адом, хотя у нее нет ни единого доказательства, что они существуют.

– Когда мой папа покалечился, церковь дала ему работу.

Джанфранческо посмотрел на меня, отвел взгляд и покачал головой.

– Серьезно? – спросил он.

– Ну да. Его сделали кладбищенским сторожем. А иначе он так и остался бы без работы и мы бы по миру пошли.

– Грациэллла, а как именно твой отец покалечился?

– Под ним леса рухнули.

– А что он делал перед тем, как упал?

– Чинил колокольню.

– Бесплатно? Он же был человеком набожным и не требовал денег за такую работу.

– Ну да.

– А ты не считаешь, что церковь обязана была ему помочь?

Во рту пересохло. Джанфранческо вслух говорил такое, о чем сама я едва осмеливалась подумать.

– А второй несчастный случай – он как с твоим отцом произошел? – не отступал Джанфранческо.

– Папа полез осиное гнездо снять с дома дона Амброджио.

– И церковь потом помогла твоей маме?

– Они не взяли денег за место на кладбище.

Джанфранческо испытующе посмотрел на меня.

– Какое невероятное великодушие со стороны церкви! – съехидничал он.

Вечером, за ужином, я раздумывала, приходили ли те же мысли в голову маме. Та проклинала дона Амброджио, велевшего отцу сбить осиное гнездо, и даже настояла, чтобы погребальную службу проводил другой священник, но каждое воскресенье она по-прежнему ходила в церковь, а перед сном непременно молилась.

– Мама, как считаешь, разве после папиной смерти церкви не стоило сделать для нас побольше? – спросила я.

– Побольше? Ты о чем это?

– Ну, разве они не ушли от ответственности?

– Я получила пять тысяч лир от общины, – мать пожала плечами, – все лучше, чем ничего. И место на кладбище нам бесплатно предоставили.

– Но на дона Амброджио ты очень рассердилась.

– Ясное дело. Требовать от калеки, чтоб тот