Громовы Лозы - Райна Фотева

период требовал максимума внимания даже в такое время, а у некоторых еще и мозги на ночь глядя только лучше начинали соображать. Я поцеловала его в макушку, давая понять, что освободилась, и прошла на кухню.

Мобильный зажужжал, когда я уже заварила себе чай. На дисплее появилась Пашкина улыбающаяся физиономия. Этот снимок он прислал мне после какого-то своего корпоратива на прошлой работе, а я увидела в изображении своего кудрявого когда-то Павлика.

— Ну, привет, — с улыбкой сказала я, усаживаясь с кружкой за стол.

— Привет, Лилёк-длинный носок, — произнёс Паша, заливаясь смехом, слегка наигранным, как мне кажется.

Это он вспомнил случай пятилетней давности, когда я, с большим трудом сняв резиновый сапог, осталась с длинным гольфом на ноге, свисающим почти на двадцать сантиметров дальше ступни. Меня уже давно не смешила эта история, и тем более я не испытывала удовольствия, что он называл меня таким дурацким прозвищем, как будто нам по семь лет. Ему тридцать пять, а мне сорок. И вообще я во всем этом увидела только весьма жалкую попытку изобразить из себя успешного мужика, при том, что нам обоим была известна истина.

— Как ты? — спросил он, закуривая сигарету.

Мы виделись несколько недель назад, сразу после Рождества, когда Павел приезжал вместе с родителями на юбилей нашей тёти. В начале вечера мы успели пообщаться о жизни: он рассказал про свою девушку, которая в те дни ездила на собственную родину, я немного послушала про его коллег, мы повспоминали детство и общих знакомых. Потом, примерно к середине торжества, уровень алкоголя в его крови поднялся до критических значений, и разговаривать стало совсем неинтересно. Еще больше я волновалась за старших, которые с тревогой поглядывали на огромного детину, веселящегося от всей своей пьяной души. Конец праздника увенчался мужским разговором между Пашей и моим мужем на улице, за углом ресторана, где Миша использовал всё своё влияние, чтобы удержать пьяную дурь внутри моего брата, кричащего своему отцу гадости, а потом перекинулся и на Мишку. Мне было стыдно за Павла, так стыдно! Помню даже, как громко велела ему закрыть рот, потому что он достал уже даже меня, но муж быстро вмешался.

На следующий день Павел извинился, но все мы понимали, что этим сожалениям небольшая цена. Завтра он снова будет пьян, и окружение снова увидит этого зверя.

Два года назад Михаил пригласил Пашу на работу в московский офис компании, где сам занимал должность уже несколько лет, работая в филиале. И теперь мои любимые мужчины были еще и коллегами. Несколько раз в год они съезжались для корпоративных мероприятий, а я имела все возможности узнавать подробности жизни младшего брата из самых достоверных источников.

— Всё хорошо, живём, — спокойно ответила я.

— Дети в порядке?

— Да. Сам как?

— Да тоже… — начал было Паша, а потом как будто сам себя прервал и произнёс: — Кажется, я дошёл до дна, Лиль.

Наконец-то.

— Помнишь, был у нас разговор однажды…

— Помню, — тут же сказала я, прижимая коленку к груди.

— Мне нужна помощь.

Мы говорили более двух часов, и по большей части это были Пашины рассказы о том, как несправедлива жизнь: как раздражают его коллеги и мешают делать бизнес; как родители докапываются до всего, раздавая взрослому сыну советы; как его девушка Алёна не слышит его просьб, и они с каждым днём всё сильнее погружаются в непонимание. Я задавала вопросы, водила его по кругу взаимоотношений снова и снова, словно заглядывая под простыни и покрывала, чтобы найти источник проблем, хотя источник был очевиден. Когда тебе тридцать пять, корень любой проблемы в тебе самом, что бы мы ни думали, желая переложить вину на других. Но Пашке потребуется время, чтобы дойти до этой мысли, а высказываться об этом вслух на данном этапе я воздержалась.

Мы попрощались, договорившись, что мне нужно время подумать. Я устроилась в кровати рядом со своим крупным мужем, который тут же накинул на меня руку, подминая под себя поудобнее, и ещё долго лежала без сна. Жуткое чувство потери сдавливало сильнее Мишиной крепкой руки. Как будто я упустила собственного ребенка, потеряв его в толпе московского метрополитена. Куда деться от ощущения своей вины? Пусть разница в возрасте у нас не была большой, но для меня Паша всегда был как первый ребенок, он — мой подопечный, я отвечала за него своей головой, когда мы росли, и знала, что бы ни случилось: подвернул ли он ногу сам, треснула ли его я от злости, упал ли он с дерева или велосипеда, порвал ли штаны или зацепился за гвоздь ладонью, прыгая с чердачного окна в стог сена — перед старшими за него отвечала я. И пусть мы давно не дети, пусть на самом деле отвечать за него никогда не было моей ответственностью и тем более не сейчас, но мне потребовалось много времени, чтобы отпустить едкое чувство вины и начать думать продуктивно.

Итак, что мы имели на момент этого телефонного разговора:

Паше тридцать пять. Он не женат и никогда не был. Живёт с родителями, хоть и большую часть времени они проводят на даче. Смысла съезжать не видит. Последние пару лет работает стабильно, а до этого прыгал с места на место, борясь с несправедливостью и нечистоплотностью работодателей. Друзей почти не осталось: несколько мужчин постарше (с которыми он выпивает), парень из нашего города (один остался из компании, остальных уже просто нет) и Алёна, которую, кстати, Паша вообще не причисляет к друзьям. Все его раздражают, он со всеми выясняет отношения, пьёт. Ничего не хочет, верит, что прорвётся, но пока единственное, куда он прорывается, — это всё ниже и ниже под пол. Как говорит мой Миша: «Я думал, мы уже на дне, когда вдруг снизу постучали».

Спала я мало и тревожно, а голова продолжала перегонять мысли, как пастушья собака гоняет овец, и рано утром, еще в состоянии полусна, я вдруг поняла, что надо делать.

Павлик перезвонил в ответ на моё сообщение ещё до семи утра.

— У меня есть идея, — бодро сказала я, добавляя в утренний кофе молока. — Надо сменить обстановку. Кардинально.

— Уехать?

— Уехать. Подальше. В Лозы.

— Что?

— Езжай в деревню, — уверенно произнесла я, игнорируя его сопротивление, которое ощущалось даже в дыхании. — Дом ваш стоит. Дорога есть. Зимой по-прежнему живут и в Лозах, и в Духовом, само собой.

— Что я там буду делать?

— Как минимум, отойдешь от столичной жизни с её ритмом и загруженностью. Посмотришь на жизнь под другим углом. Сменишь