Первые грозы - Лана Кузьмина

— Как вам не стыдно! — возмутилась мама. — У человека душа поёт!

— Могла бы и потише петь! — старичок отхлебнул из стаканчика. — А шампанское всё-таки так себе, экономят.

— Это же Маяковский! А Маяковский только так и читается, на нерве, на разрыв души!

— Так кто это? — не понял Лёша. — Шумаков или Маяковский?

— Как тебе не стыдно, — покраснела мама, — показывать своё невежество!

Она смутилась, а их невольный собеседник, не сдерживаясь, захохотал во весь голос.

— И, надрываясь в метелях полуденной пыли, врывается к богу, боится, что опоздал, — всё неслось и неслось над головами.

— Маяковский — это великий советский поэт, — объясняла мама, ввинчиваясь в толпу и увлекая за собой Лёшу. — А Миша Шумаков — это новый Маяковский. Понимаешь? Он единственный сумел прочувствовать его творчество, влиться в него, пропустить сквозь себя и создать нечто новое. А как он читает первоисточник! Пойдём быстрей! Ты должен его увидеть!

Они протиснулись сквозь узкий коридорчик и очутились возле входа в зрительный зал. Там на резной металлической створке ворот у входа в зал висел мужчина лет сорока и бросал в набежавших зрителей рубленые фразы:

— Ведь, если звёзды зажигают — значит — это кому-нибудь нужно? Значит, это необходимо…

У него были длинные стянутые в тонкий хвост волосы, чёрная борода клинышком и пронзительные угольно-чёрные глаза.

— … чтобы каждый вечер, над крышами, загоралась хоть одна звезда?! — закончил он, запрокинув голову. На висках от напряжения блестел пот. Раздались аплодисменты, кто-то попросил почитать своё. Шумаков улыбнулся и покачал головой.

— Моё собственное скромное творчество услышите в зале, а пока вынужден откланяться.

Он легко спрыгнул на пол и, театрально раскланявшись, подбежал не к кому-нибудь, а к Лёшиной маме, схватил за талию, закружил на месте.

— Леночка. Ты пришла! — воскликнул он несколько наигранно. Мама, нахмурившись, отстранилась и сообщила:

— Я с сыном. Лёша, познакомься!

— Здравствуйте, — сказал Лёша, не понимая, чего от него хотят.

— Привет, мужик! — Шумаков схватил его руку и так крепко сжал ладонь, что на глаза навернулись слёзы. — Любишь Маяковского?

— Обожаю, — выдавил из себя Лёша.

Миша просиял.

— Пойдёмте, я устрою вас на первом ряду, поближе к прекрасному.

Шумаков Лёше не понравился. Слишком шумный, неуёмно энергичный, он не походил на образ поэта, сложившийся у Лёши. По его мнению настоящий поэт тих и скромен. Он любит бродить по улице, восхищаясь цветами и бабочками, ночами смотрит на звёзды и поёт оды луне. Простые слова, привычные образы. Можно не любить, но понять, о чём идёт речь, можно всегда. У Шумакова не так. Каждое отдельное слово понятно, но, складываясь в предложение, они ставили в тупик каждого, кто пытался разобраться, как именно связаны друг с другом такие совершенно разные понятия как кит и волос или гроза и нарцисс. Лёшу поразило словосочетание фиалковая нечисть. Он ломал над ней голову минут пять. Ровно до тех пор пока не оказалось, что она ещё и дождит. На этом странном глаголе его умственные упражнения закончились, и он приступил к более приятному занятию, а именно ко сну с открытыми глазами.

Удивительно, но мама пребывала в восторге. Лёша хоть и старался пропускать мимо ушей её чтение (а стихи требовалось непременно читать вслух, иначе они не звучат), но кое-что всё-таки усвоил. А именно то, что мама любила более спокойные стихи вроде Рубцова и Асадова. От некоторых строк Есенина она недовольно морщила лоб, а Маяковского на дух не переносила. И вдруг Шумаков, на разрыв души, великий поэт современности… Всё это Лёше не нравилось. Вызывало смутную тревогу.

Домой возвращались втроём. Шумаков мощным басом оглашал окрестности, хватал маму за плечи, притягивал к себе, а она, ничуть не смущаясь, громко хохотала и твердила, что после подобного вечера ей ни капельки не хочется возвращаться домой к серым однообразным будням мещанского существования.

— Всё же зависит от нас, самих Леночка! — басил Шумаков. — Всё зависит от нас! Каждый волен сам выбирать свой путь! Человек свободен! Слышишь? Сво-бо-ден!

И побежал по улице, поднимая вверх руки и пугая прохожих. Мама смеялась, а Лёша чувствовал себя лишним на этом празднике жизни и всё больше мрачнел.

Лёша был замечательным человеком. Он всё замечал. Так сказала соседка Тамара с первого этажа. Ему было лет шесть, когда он подошёл к её окну и, набравшись смелости, спросил:

— А вы что, балерина?

— Балерина, — ответила Тамара. — Только на пенсии уже давно. А тебе кто сказал?

— Никто. Сам догадался. У вас очень спина прямая, и походка такая танцевальная, а ещё вы худая и красивая.

Последние слова он произнёс совсем тихо, но Тамара всё равно услышала и улыбнулась. В тот день она по своей привычке сидела на подоконнике и курила тонкую сигарету в длинном мундштуке. По обе стороны от неё цвели красные герани, ветер развевал ярко-рыжие волосы, и она на самом деле была чудо как хороша.

— Спасибо, мальчик, — Тамара заправила за ухо непослушную прядь волос, — только стара я для комплиментов. Я, наверное, твоей бабушки ровесница. У тебя есть бабушка?

— Есть. Только она далеко живёт и совсем на вас не похожа.

Тамара засмеялась:

— Поверь мне, я очень-очень старая. Как, кстати, тебя зовут?

— Лёша Бочкин, — ему стало очень неловко.

— Ты замечательный человек, Лёша Бочкин, — Тамара, наклонившись, дотронулась до его волос. — Не забывай об этом. Никогда.

— Не забуду, — пообещал Лёша, а потом добавил:

— А курить вредно!

— Я знаю. Поэтому не начинай. Мне уже поздно бросать, а тебе лучше не пробовать.

— Я и не собирался! — выкрикнул Лёша и побежал, сгорая от стыда и радости одновременно.

Чувством подмечать мелкие детали Лёша тяготился. Он не всегда мог их осознать, а потому часто мучился и переживал тогда, когда любой другой не видел ничего подозрительного. Обычно чувство рождалось в подсознании и звучало в голове единственной мыслью «что-то не так». Непонятно что именно, но что-то точно есть. Одни называли подобное интуицией, другие чрезмерно развитым воображением, некоторые обыкновенной дурью. Лёша склонялся к интуиции, потому что в конечном счёте все его подозрения оказывались верны.

Прощаясь с человеком, он всегда точно знал, что никогда больше его не увидит. А однажды в автобусе мальчика охватил такой страх, что захотелось выскочить на первой же остановке. Слишком странным показался водитель, слишком сосредоточенным и бесстрастным было его лицо. Сойти Лёша не успел. Когда до остановки оставалось несколько метров, автобус вильнул и съехал в кювет, завалившись на бок. Водитель умер на месте. Не выдержало сердце. Но если бы тогда, в самом начале поездки, кто-нибудь поинтересовался у Лёшки,