Мой друг скорее жив - Михаил Кайдаш

ему руку и, чуть тише положенного, произнёс своё имя. Какую-то долю секунды парень в прострации смотрел на Димину ладонь, потом крепко сжал её, чуть шепеляво, на испанский манер, выбросил: «Серёжа». Вернее, что-то вроде «Шсерёша». Звук выдернул остроносого из размышлений, он тоже подскочил к Диме, необязательно хлопнул его по плечу и сказал: «Артём». Последний персонаж оставался недвижим.

Он сидел на том самом потёртом кожаном диванчике, на котором Дима проболтал с Шарапой бог знает сколько десятков часов. На столе был выложен привычный натюрморт: четыре разномастные зажигалки и щербатая красно-белая кружка с мутной пепельно-табачной жижей, в которой плавали окурки. Судя по их количеству и цвету жижи, ребята сидели здесь довольно долго. Или просто очень много курили. Диму немного успокоил тот факт, что среди прозрачного пластика дешёвых зажигалок царственно стояла шараповская Zippo. Если она здесь – значит, и он тоже.

Неназванный персонаж умело сливался с ландшафтом. Его лицо тоже играло подвижной задумчивостью, как и у Артёма. Только у того по живо дёргающимся жвалам было ясно: думает он о чём-то мирском. Мирском, тяжёлом, срочном. Тут же в воткнутом в стол взгляде читалось: я не здесь. Я там. Я нигде. Отстранённый взгляд и слегка ангельская внешность, с волнистыми прядями, как у херувимов, контрастировали со всем, что происходило ниже шеи. С замызганной майкой, с бугрящимися под рукавами мышцами плеч. Артём отвесил тому несильный щелбан, мол, люди пришли, к тебе обращаются. Опущенная в стол голова тяжело выдохнула и изрекла имя, больше походившее на стон: «Родион».

Дима попытался сглотнуть ком в горле. По ощущениям, он сейчас был по размерам с Юпитер, слюна не шла дальше миндалин, как ни пытайся. Нутро свербело, как кожа от поношенного свитера: что-то здесь не то. Он опустил пакет на стол. Тот зычно звякнул.

– Так что случилось? – ему показалось, что он нарушил какое-то негласное правило, которому неукоснительно следовали в этой ситуации. И как будто вошёл по пояс в липкую стоячую воду, подёрнутую ряской.

– В комнату сходи, сам посмотри. Там и лежит, – Дима так и не понял, кто это сказал. Как будто никто и не открывал рта, не шевелил губами. Эта фраза просто возникла в воздухе. Просто произошла и произнеслась.

Зудящие мысли-пчёлы зажужжали в голове. Мозг сразу кинулся к самому жуткому из вариантов. Потом тут же попытался его откинуть. Не получилось. На ватных ногах Дима проковылял до комнаты. От неуверенного толчка дверь неохотно, с дребезжащим скрипом, открылась. Неохотно, как будто сама не хотела показывать, что же там внутри.

Шарапа лежал на своём продавленном матраце. Тело было раскинуто, как у декадентки на картине. Ещё и комната в таких же блёкло-зелёных тонах. Левая рука, скинутая с кровати, чуть не доставала до пола. В правой – заботливо обнята какая-то книжка в мягком переплете. И прижатое одним уголком под мышкой одеяло, по диагонали закрывавшее половину тела. Привычного движения вверх-вниз в районе груди и живота не было.

Как он умиротворённо смотрит. Вот первое, о чем подумал Дима. У него наконец-то успокоился взгляд, обычно бегающий, какой-то всклоченный. Бешеные глаза были прикрыты тяжёлыми веками. За первой мыслью сразу подскочила вторая. Он здесь, а его, похоже, больше нет. Дима подошёл поближе: машинально захотелось проверить пульс. От шеи рука зачем-то дернулась вверх. Щека Шарапы была твёрдой, шершавой, как потрёпанный футбольный мяч. Дима не запомнил ни сколько времени он провёл в комнате, ни как вышел из неё. Время как-то истончилось, стало неестественно пластичным. Прямо как нагретый свечной воск. Лицо Шарапы тоже было как нагретый и застывший свечной воск.

В этой квартире произошла трагедия. Несколько человек потеряли близкого друга. Возможно, даже более близкого, чем они были готовы себе это признать. За окном вдруг забесновались гудки машин и трамваев, заматерились люди. Там тоже, похоже, произошла трагедия. Артём громко выругался и вскочил со своего места:

– Я же скорую вызывал! А у нас ворота заперты, – и вся компания послушно поспешила за ним.

Арка двора была огорожена от остального мира тяжеленными воротами. Раньше они вселяли какое-то чувство безопасности, но сейчас от них было больше вреда, чем пользы. Дима бросил взгляд в просвет между створок. Поперёк улицы стояла карета скорой помощи. На неё-то и были направлены и все гудки, и ор, и мат. Ворота были надёжно заперты на щеколду и ржавый амбарный замок. Не без труда Серёжа выдернул заевшую щеколду из земли и зафиксировал её в открытом положении. Дело оставалось только за замком. Все знали, что у Шарапы ключа быть не может. Таких ключей на весь двор было штуки три, и все – у владельцев машин, которые здесь же и стояли. А у Шарапы машины не было. Артём постучался в первую попавшуюся дверь, находившуюся тут же, на фундаменте, ровно напротив. Решётки на окнах квартиры были оплетены виноградными лозами. С обеих сторон от двери были выставлены картонные коробки: то ли кофе, то ли чай, то ли что ещё.

Из-за двери появился заспанный небритый мужчина. На просьбу дать ключи, мол, друг умер, скорая заехать не может, он только бросил презрительный взгляд и вернулся в квартиру. Металлическая дверь громогласно ударилась об раму и поставила ещё более жирную точку в разговоре. Артём сплюнул на землю со словами: «Ну и пиздец».

Со стороны арки вдруг раздался грохот. Оказалось, Серёжа успел где-то найти кусок арматуры, которым он и вдарил по замку. Решение оказалось ещё более простым.

Редко, когда в квартире Шарапы наблюдалось такое оживление. Даже иронично. Врачам аккомпанировала двойка обнаруженных неподалёку патрульно-постовых. Дима так часто здесь бывал, что эти двое даже показались ему знакомыми – один округло-гладкий, другой угловато сухой. Врачи осмотрели Сашу. Его даже пришлось немного раздеть – бытовая поножовщина и прочие тяжкие телесные в этом районе были не редкостью. Они предварительно констатировали смерть от естественных причин с каким-то спокойствием в глазах: всё вроде просто и понятно. Артём умудрился вспомнить, что у Шарапы при жизни был порок сердца или что-то подобное, что упростило опросы. Осталось вскрытие, потом заключение. Потом – свидетельство, подписать все акты, связаться с родственниками. Если они есть, конечно. И самое сложное – похоронить.

Полураздетого Шарапу погрузили на каталку. Серёжа всё время рвался помочь врачам – что-то мешало ему оставаться полностью безучастным. Шарапа радостно давал ему поводы: то нога свалится с носилок, то рука куда-то некрасиво съедет. А Серёжа носился хвостом и пытался привести друга в товарный вид. Пусть и мёртвого, пусть и на каталке. Шарапе как-то не пристало выглядеть неаккуратно, даже здесь.

Стоило машине выехать за пределы двора, в него умудрились просочиться двое неизвестных. У одного была бычья шея, у