Удар в голову - Рита Буллвинкел

Артемис на обложках журналов, Артемис с мужьями, с целой толпой претендентов на ее руку, говорящих, что она самая лучшая, невероятная женщина, что она чудо, на какое они и взглянуть-то не мечтали, не говоря уже о том, чтобы к нему прикоснуться. Один из мужей с диска Артемис Виктор наклоняется и гладит по волосам изображение Кейт Хеффер, чей диск находится прямо под диском Артемис. Мир Кейт Хеффер зажат между мирами Артемис Виктор и Рейчел Дорико, причем на диске Рейчел Дорико изображена только сама Рейчел: она босая и ест телятину. Диск Кейт Хеффер, наоборот, весь заполнен людьми и объектами, которые ее окружают. С одной его стороны Кейт изучает небо как бы через сверхширокоугольный объектив и видит все звезды, даже те, что спрятаны за планетами. С другой стороны Кейт стоит в комнате, окруженная тридцатью людьми, которые смотрят на нее и наслаждаются самим фактом ее присутствия здесь и ее безупречным профессионализмом. Под ней находится мир Рейчел, последняя прослойка между соперницами, которые сражались раньше, и соперницами, которые сражаются сейчас, – неукротимыми, легендарными, равными друг другу кузинами Лэнг.

Эти бои всегда пролетают так быстро и тянутся так медленно. Для Рейчел Дорико они бесконечны не только когда она сама в них участвует, но и когда наблюдает со стороны. Рейчел наблюдает, как сливаются воедино Иззи и Игги Лэнг, словно из двух ведер навстречу друг другу выплеснули воду. Они сделаны из одного теста, Игги и Иззи Лэнг, и в то же время, как ни парадоксально, не похожи. И дело не в багровой губе, думает Рейчел. Их отличие не в этом. Оно в тех мирах, которые обе девушки создают, чтобы заниматься боксом. В том, как они видят собственные отражения. По манере Игги Рейчел делает вывод, что та лучше умеет продумывать цельный, завершенный мир, в котором ее существование как боксера обретает смысл. После этого поединка будет еще один матч первого тура, еще одно сражение, которым и закончится день, поэтому Рейчел на мгновение отводит взгляд от Игги и Иззи и пытается разглядеть двух еще не игравших сегодня девушек. Они, конечно, здесь, в числе двенадцати свидетелей. Их миры, их представление о себе как о боксерах парят над полом, но ниже уровня ринга. Игги и Иззи Лэнг танцуют на них. Игги и Иззи Лэнг зажаты между двумя категориями миров: четырьмя, которые витают у них над головами, мирами тех, кто сражался до них, и двумя, которые висят у них под ногами, мирами оставшейся пары, закрывающей сегодняшний отборочный этап.

•

Идя поздним вечером по дороге в Норт-Платте, штат Небраска, Игги и Иззи Лэнг услышали вой какого-то животного. Животное слегка поскуливало. Ветер доносил скулеж до них и уносил прочь, как будто скулящий одновременно приближался и отдалялся. Игги и Иззи пошли на звук. Желтые круги уличных фонарей то выводили их на свет, то выпускали во тьму. Скулеж становился громче. Они вышли из одного круга света и, прежде чем войти в другой, чуть не наступили на того, кто скулил, – на мальчика лет на шесть или семь лет младше их. “Что ты здесь делаешь? – спросила Иззи. – Где твоя мама?”

•

Когда Игги сражается с Иззи, больше всего ей нравится знать, что Иззи все запомнит. Память Иззи – это предмет гордости в их семье. Мать диктует Иззи список продуктов перед походом в магазин, чтобы Иззи его запомнила. Иззи всегда знает, кто на каком месте в рейтинге и откуда берется рейтинг. Драться с Иззи или даже просто попасться ей на глаза – значит навсегда запечатлеться в ее памяти. Игги это нравится – нравится просить Иззи что-нибудь вспомнить. Иззи, помнишь ту Пасху, когда я залезла в духовку? Иззи, помнишь бабушку? Помнишь ее пергаментную кожу? Помнишь тренировку в прошлый вторник? Помнишь, как у Роберта кровь пошла? Помнишь, когда мы всей семьей поехали в отпуск, увидели океанские волны, и я сказала, что это барашки?

•

В вечернем свете, проникающем во Дворец бокса Боба, на кузин Лэнг ложатся длинные тени. Лицо Игги почти все время остается в тени, поэтому кузины выглядят еще более похожими, чем прежде. Икры Иззи напряжены, и длинные рельефные мышцы, проступающие сбоку, делят их пополам. Над Игги вдруг сгущается такая тень, что трудно разглядеть, где кончается ее тело и начинается серое пыльное облако. Ее загорелые руки и ноги словно сами становятся тенью. А потом Игги резко атакует и наносит сразу несколько результативных ударов. Иззи запомнит, думает Игги. Запомнит и этот удар, и следующий. Я наношу удары прямо в память Иззи, где они так и останутся вместе с подробностями нашей общей семейной истории. Может быть, это выглядит как шкатулка, думает Игги. Может быть, у Иззи в голове есть шкатулка, куда она сложит воспоминания о том, как я ее победила.

•

Когда мальчик из Норт-Платта убедился, что его заметили, он перестал скулить и вгляделся в них. “Выходите на свет, – сказал он. – Что у тебя за багровая штука на губе?”

•

Этот мальчишка похож на червяка, подумала Игги. У него были прозрачные светлые волосы, такие короткие, как будто его только что обрили от вшей или блох. Губы у него были желтые и все в корочках. “Ты похож на козявку”, – сказала Игги. Мальчишка в корочках высунул язык и опять заскулил. “Кажется, он пытается быть собакой”, – шепнула Игги. Они с Иззи прошли мимо и свернули налево, на более широкую дорогу. “А я не прочь побыть собакой, – сказала Иззи. – Если ты собака, то вырастаешь быстрее. Собаки, по сути, никогда не бывают подростками. Первые несколько месяцев они детеныши, а потом всю жизнь живут взрослыми, пока их не усыпят. Это куда разумнее, – сказала Иззи, – чем быть подростком, полуживотным, получеловеком, для которого этот период, пока ты ни то ни се, тянется так долго, что вообще уже не разберешь, как мир устроен на самом деле”.

•

Лежа в номере мотеля в Норт-Платте, штат Небраска, мать Иззи то проваливается в сон, то просыпается. Мать Иззи с досадой спрашивает себя, почему именно ей пришлось везти Игги и Иззи на Кубок дочерей Америки. Разве не она возит повсюду не только родную дочь, но и племянницу? Разве не она всегда планирует семейный отдых? Как получилось, что она стала главой не одной, а сразу двух семей? Ее собственная мать постоянно повторяла ей: “Твой сын остается твоим сыном, пока не женится, но твоя дочь будет твоей дочерью всю жизнь”. Получается, именно