Октава - Полина Брейтер

любить другие акации и других сорок. Это не мешает ни им, ни нам. А с людьми как? С людьми наша любовь корыстна. Мы чего-то хотим от любимых. Ну хоть ответной любви. Но ведь мы ничего не хотим от воробышка или соловья. Только чтобы он был.

Растения и животных любить легко, а людей трудно. Мне легко видеть Бога и в траве, и в кустах, и в деревьях, и в птицах. А вот в людях это часто замутнено. Людей я люблю другой любовью. Я жалею их. И радуюсь, когда они «хорошие», и огорчаюсь, когда они «плохие», но это – совсем другая любовь. Они не так совершенны и прекрасны, как цветы или птицы. Поэтому мне больше жалко их, но любовь все-таки другая. Ну не могу же я любить злобную пьяную бабу, как воробышка! Я люблю ее, люблю, но разве это сравнимо! Я ее жалею, и воробышка жалею. Но как это сравнить? Воробышек прекрасен и совершенен и не делает намеренного, осознанного зла. В воробышке всё от Бога. А этой бабе еще расти и расти, чтобы стать хоть на сотую долю такой, как воробышек…

Я могу целовать любой листик, обнимать каждое дерево, любоваться любым кустом, всматриваться в любую травинку. Но люблю я не именно – или не только тот листик, к которому прикоснулись мои пальцы или губы, и не только то дерево, к которому прижималась щекой, и не тот кустик, не ту травинку, которые ласкала глазами. Я люблю их всех вместе, весь пейзаж. Пусть не все на свете, а те, которые вижу в данный момент, но все в совокупности. Я бы всех их могла ласкать, целовать, молиться с ними и им. Мне все равно, какой поцеловать листик, какую погладить веточку. Они все любимы.

Почему же с людьми иначе? Я люблю людей как человечество, жалею, люблю их всех вообще. Но это не значит, что я люблю каждого отдельно; мне совсем не все равно, чью руку я держу в своей, какие ласкаю волосы. Я не могу и не хочу целовать любого; смотреть на разных людей – и то не могу с одинаковой нежностью. А на листья могу. Почему?

Почему я так счастлива, что на свете есть деревья, море, кусты и травы? Почему мне плакать хочется от переполненности, когда я смотрю на желтый виноградный куст и знаю, что он есть. И больше этого есть, мне кажется, и быть ничего не может.

Почему же люди не вызывают во мне такого умиления, такой любовной благодарности Богу? Почему я не поражаюсь щедрости Его, думая о людях? От виноградного куста мне ничего не надо, даже винограда, даже красоты его листьев или тени в жаркий день. Я не потому люблю его до слез, – а за то, что он есть. Это кажется мне таким бесконечным чудом, таким щедрым даром, что большего и быть не может, по-моему. А с людьми? Чтобы полюбить человека, мне нужно от него что-то. Почему я не могу полюбить Ивана Ивановича просто за то, что он есть? Разве это меньшее чудо, чем куст винограда? Зачем я жду от Ивана Ивановича родственности, доброты или еще чего-нибудь, разве от винограда я этого жду?

⁂

Деревенская школа. Четвертый класс. Я учительница. Стою посреди класса и что-то говорю своим ученикам. И вдруг лица у них меняются, они что-то видят, чего не вижу я, чего-то ждут, о чем я не догадываюсь. Мне ведь не видно, как он крадется сзади с ниткой самодельных бус из семян акации – весь тайна и радость, весь предвкушение. Застенчивый, но озорной и хулиганистый, он совсем не стесняется сейчас ни того, что собирается сделать, ни этих блестящих глянцевых коричневых бусинок-семян в руках. Лицо его сияет радостью. Дети вокруг радуются не меньше. С торжеством свершившейся удачи он набрасывает сзади на меня эту нитку. И праздник наступает в классе. А уж как радуют меня его бусы! Конечно, есть дети, которые дарят, пытаясь подольститься. Но только не он. У него это – детский и щедрый подарок, и он готовил его, радуясь, без расчета и без корысти. И по-детски незлопамятен этот мальчик. Ведь я еще вчера так ругала его, так отчитывала. А он тогда эти бусы из семян собирал, а сегодня подарил их мне, и при этом душа его не помнила зла. Через час он измотает мне все нервы и будет брызгать злобной слюной. А назавтра опять все забудет. Но ведь пока он способен так начисто все забывать, в нем есть место для доброты и света… Как мне сделать, чтобы он не был таким ершистым и вспыльчивым? И где он сейчас, уже выросший мальчик, какой он, каким он стал?

Почему он так легко простил мне мою строгость? А как прощают друг другу любящие? Тоже легко и бесследно, без мутного шлейфа. Но они – потому что любят, а он почему?.. Еще мы обычно легко прощаем тем, к кому совсем равнодушны, но это другое прощение, там обида легче, а не прощение глубже.

Когда люди любят друг друга, им легко понять друг друга изнутри («из твоего нутри», как ты мне говорил). Так ли прощал Иисус? Такому ли прощению учил? «Будьте как дети», – говорил Он. Дети легко прощают. Прощать – это понимать? Но понимать – прощать? Можно ли понимать и не прощать? Понять не из себя, а из тебя, из прощаемого. Но и доверять при этом?..

Почему ты не показываешь мне этого, зазеркалье?..

Вместо этого ты показываешь мне другое.

Вот он идет в своем оранжевом костюме смертника, и миллионы людей с радостным чувством отмщения смотрят на это в своих телевизорах. Он террорист, а значит, убийца. Из-за него погибло и пострадало много людей тогда в Оклахоме. И вот сейчас он идет по своей последней, по смертной дорожке, растерянный парнишка в рыжем тюремном костюме, и, может быть, считает шаги: сколько их еще ему осталось.

Конечно, он виноват. Конечно, он совершил ужасное злодейство – хотя, может быть, думал в то время, что совершает подвиг. Как думали, скорее всего, и те летчики 11 сентября 2001-го. Но вот он идет совсем один, – совсем один, без мамы, без друга, без любимой приближается к последнему моменту своей жизни, и никто не боится вместе с ним, а только радуются этому миллионы и миллионы телезрителей. Он повержен. И я не могу не жалеть его.

Да, я