Октава - Полина Брейтер

Почему много-много поколений рождались злодеями из-за того, что Петро был предателем и совершил злодейство? Иначе нельзя? Так решил Бог? Злодейство остается и искупается веками? Это очень страшно. И неизбежно. Зло (последствия зла) распространяется в мире. Оно распространяется в пространстве и во времени. И ничего нельзя сделать. И если сегодня нам так плохо, то это еще продолжают распространяться последствия старых зол. А если я сегодня совершаю злодейский или подлый поступок, никто не знает, где, когда, чем, какими страданиями обернется, отзовется он через многие годы неизвестному, еще не рожденному будущему человеку. Как и мы не всегда знаем, за чье злодейство платим сегодня…

У Гоголя Петро убил Ивана и его сына. И не думал о тех кругах, которыми разойдется его преступление. Он даже не знал о Катерине и ее сыне, не знал, что убивает их и Данилу, не знал, что обрекает множество людей быть злодеями, не знал, что Иван, убитый им добрый Иван, впадет в гнев и ярость и, забыв о доброте, сам захочет обречь всех потомков Петра на злодейство и на муки. А значит, и сам утратит Царствие Небесное и обречет новые поколения тех, кто будет страдать и мучиться – уже от потомков Петра. А где же мера? И когда перестанут распространяться эти страшные круги? Когда появится Катерина – первая не-злодейка в цепи Петровых потомков? Да ведь она потому не злодейка, что это ей было позволено, что последним злодеем в роду был определен ее отец, колдун. Как же определяется эта мера?

Я читаю прозу Гоголя, которая и не проза вовсе, а стихи без размера и рифмы. Заряженные, напряженные, каждый звук каждого слова – на пределе поэзии и накала. Я вижу это. И еще я вижу, что гений Гоголь – человек больной, что он мученик и страдалец. Что он стремится и тянется к Богу, но очень хорошо знаком с сатанинскими безднами и, может быть, мы никогда не узнаем, как рвалась его бедная душа на части. Может быть, он мечтал быть святым, а дьявол не хотел отпускать его от себя и боролся за него? Может быть, он сам был и святым и колдуном одновременно? Или, родившись потомком Петра, восстал, не соглашался быть злодеем и рвался к свету и чистоте, а те хватали его и царапали своими когтями? И рождались слова, готовые взорваться, но и прекрасные до слез, слезами и кровью написанные?

Ничего я не знаю о Гоголе, кроме того, что сердце мое разрывается от жалости к нему. Господи, упокой его душу. Дай ему света и тишины, дай ему ласковой спокойной любви матери или друга…

Зачем он так мучился? Отчего так хаотично, так болезненно, так темно было в его страдающей душе? Почему ему все так мучительно давалось? Почему там, где другие шли легко и без особых опасностей, он раздирал в кровь свою душу? Почему был уготован ему такой путь? Почему?.. Раньше я так не жалела, а значит, так не любила его…

⁂

Пять маленьких нежных тюльпанов стоят у меня на столе. Тюльпаны бывают большие и яркие, а эти – робкие, слабые. К ним страшновато прикасаться, такими они кажутся хрупкими. Младенческие тюльпаны…

Я сижу, а они рядом стоят. Листочки у них тоже нежные и тоже хрупкие. Светлее обычных. Я понимаю, почему их окраска кажется такой. Она неполнокровна. В зеленом – мало зеленого. В красном – мало красного. А вместо недостающей окраски – удивление и робость: «Я родился? Как же это случилось? И куда я попал?»

А попал он ко мне. К моей любви, восхищению, умилению. И жалости, потому что вот только родился, а уже срезали с земли, и недолго ему удивляться. Хотя, с другой стороны, подарить цветы – это же такая радость для человека. Да еще такие неземные, почти невоплощенные, бестелесные цветы. Вот и забывают люди, что цветы эти – обреченные. Ими же и обреченные, хотя не они их срезают – покупают уже срезанными.

Стоят детки-тюльпанчики на столе и ни капельки не боятся. В них нет страха смерти. Они – воплощение невоплощенного, воплотившееся невоплощенное. В них почти ничего нет материального. Они светлы, бледны, прозрачны. Они духовны. Одухотворены. Они – не от мира сего, а из того мира, куда я улетаю так часто.

Я понимаю, почему эти тюльпанчики так бестелесны. Потому что в них не цвет, а свет. Красноватый, зеленоватый – все это только слова. Они потому прозрачными кажутся, что светятся изнутри. И цветки, и листики. Не цветом, а светом. Тюльпаны – оттуда. Как хорошо, Господи!

Сколько света, сколько нежности и покоя принесли эти маленькие новорожденные цветы, каким горним стал воздух вокруг них и вокруг меня. Неужели я смогу бояться смерти рядом с ними, бесстрашными? Сейчас так естественно поплавать с ними по воздуху медленно, без движений. Или покачаться на лучах ли, на звуках органа и скрипки.

Мне кажется, я знаю, что значит любить. Знаю и могу объяснить… Нет, не словами. Но чувствую, что это значит. Если в нашем мы, в нашем нашем воскресает или рождается Бог, если, целуя любимые пальцы или глядя в глаза, я молюсь и уношусь недвижимо в Вечность, – значит, люблю… Да нет, не так, опять я пытаюсь сказать несказуемое…

И шепотом, шепотом: любить – это когда Бог в глазах друг друга. Я вижу Бога, когда смотрю в твои глаза, любимый. Нет, и это не так. Я не вижу Его, я Его ощущаю. Я ощущаю Его всегда, когда вижу тебя, слышу тебя, никогда не отпускаю твоей руки.

Ты велик, ты бесконечен. Мои губы касаются твоих. И это молитва. Мои глаза глядят в твои неотрывно, и я осязаю Бога в себе и рядом со мною.

…Светлым Духом, святым белым Духом был ты и веял тогда. И улыбка твоя была ангельской и счастливой. И все вокруг тебя лучилось Светом, ибо сам ты излучал этот Свет.

Неужели непременно нужно умереть, или разорваться надвое, или хотя бы оторваться друг от друга, чтобы, превратившись сперва в две отдельные половинки, воссоединиться потом наконец, стать воистину единым, одним?! Неужели непременно нужно сначала сполна познать пустыню?

⁂

Мое состояние, мои мысли, мое настроение меняются каждый раз так быстро, что я не успеваю зафиксировать их даже в собственной голове или в душе. Почему я