Эвелина, или История вступления юной леди в свет - Фанни Берни

Она горько сокрушалась о судьбе своего лионского шелка и уверяла, что охотнее рассталась бы со всем остальным своим гардеробом, поскольку это было первое платье, которое она купила после того, как сняла траур. Она очень сильно простужена, а месье Дюбуа так охрип, что едва может говорить.

Мадам Дюваль настаивала, чтобы я пробыла с ней весь день, так как она намеревалась представить меня нескольким моим родственникам. Я бы с радостью отказалась, но она не оставила мне выбора.

Все то время, что мы провели вместе до приезда этих родственников, мадам Дюваль продолжала засыпать меня вопросами, а я на них отвечала. Ее любопытство было неутолимо: она расспрашивала о каждом событии в моей жизни и о каждой известной мне подробности жизни всех моих знакомых. Какая жестокость! –  она снова и снова с непримиримой ненавистью отзывалась о единственном благодетеле, которого знали ее обездоленные дочь и внучка! Ее неблагодарность вызвала у меня такое негодование, что я непременно покинула бы мадам Дюваль и ее дом, если бы она не запретила мне уйти в самой безапелляционной манере. Но почему же, боже мой, она так вопиюще несправедлива? О мой друг и отец! Я не владею собой, когда о вас говорят подобным образом.

Мадам Дюваль долго рассуждала о том, как увезет меня в Париж: дескать, моим манерам решительно не хватает парижского лоска. Она сокрушалась, что я выросла в деревне: из-за этого, по ее мнению, я выгляжу «неотесанной простушкой». Однако она велела мне не отчаиваться, ведь она знавала многих девушек, воспитанных куда хуже, чем я, которые стали утонченными леди после нескольких лет жизни за границей. В пример мадам Дюваль приводила некую мисс Полли Мур, дочь бакалейщицы, которая волею обстоятельств –  пересказывать которые нет нужды –  была отправлена в Париж. Ее манеры там так улучшились, что неловкая вульгарная девица совершенно преобразилась, и с тех пор ее принимали за даму из высшего общества.

Родственники, которым мадам Дюваль представила меня, были мистер Брэнгтон, ее племянник, и трое его детей: старший сын и две младших дочери.

Мистеру Брэнгтону на вид около сорока лет. Кажется, он не лишен здравого смысла, хоть и ограничен и предвзят: всю свою жизнь он прожил в Сити[39] и, думается мне, смотрит свысока на всех, кто живет где-либо еще.

Его сын кажется человеком не столь здравомыслящим и более веселым по характеру, но это веселость глупого школьника-переростка, которая выражается в шуме и буйстве. Он ни во что не ставит отца, поскольку тот целиком поглощен своим делом и обожает деньги, хотя сам, судя по всему, не имеет ни талантов, ни решимости, ни щедрости, чтобы хоть в чем-то над ним возвыситься. Кажется, его главное удовольствие заключается в том, чтобы мучить и высмеивать своих сестер, которые в ответ всей душой презирают брата.

Мисс Брэнгтон, старшая дочь, вовсе не уродлива, но выглядит надменной, тщеславной и злонравной. Она ненавидит Сити, хоть и не знает, за что, ведь очевидно, что она нигде больше не жила.

Мисс Полли Брэнгтон довольно хорошенькая, очень глупенькая, очень невежественная, очень ветреная и, полагаю, очень добродушная.

Первые полчаса были посвящены тому, что Брэнгтоны устраивались поудобнее. Они пожаловались, что на улицах непролазная грязь: они ведь пришли пешком от Сноу-Хилл, где мистер Брэнгтон держит ювелирную лавку. Поэтому юные леди должны были не только почистить плащи и высушить обувь, но и поправить прически, совершенно растрепавшиеся под шляпками.

Манера, в которой мадам Дюваль изволила меня представить этой семье, возмутила меня до глубины души.

– Вот, дорогие мои, –  сказала она, –  вот родственница, о существовании которой вы и не помышляли. Да будет вам известно, что моя бедная дочь Кэролайн родила это дитя после того, как сбежала от меня –  однако я ничего о том не знала даже много лет спустя. От меня все тщательно скрывали, хотя у бедной девочки в целом свете нет ни единого друга, кроме бабушки.

– Мисс кажется очень мягкосердечной, тетушка, –  заметила мисс Полли, –  и конечно же, не виновата в том, что ее мать нарушила свой долг, –  она-то что могла с этим поделать?

– Боже, конечно же, –  отвечала мадам Дюваль, –  мне и в голову не приходило ее попрекать, потому что ведь даже моя собственная бедная дочь не была так уж виновата, как может показаться. Она никогда не отбилась бы от рук, если бы не этот назойливый старик-священник, про которого я вам рассказывала!

– Если тетушка позволит, –  вмешался молодой мистер Брэнгтон, –  давайте поговорим о чем-нибудь другом, потому что мисс, кажется, не по себе.

Следующей темой был избран возраст молодых Брэнгтонов и мой собственный. Сыну двадцать, дочери, услышав, что мне семнадцать, сказали, что мисс Полли столько же. Но их брат после долгих споров доказал, что она двумя годами старше, к вящему гневу обеих сестер, которые единодушно назвали его злобным врединой.

Когда эта тема себя исчерпала, все задались вопросом, кто из нас –  меня и молодых Брэнгтонов –  выше ростом. Было предложено нас измерить, поскольку все Брэнгтоны расходились во мнениях на сей счет. Никто из них, однако, не оспаривал, что я самая высокая из всех, а вот по поводу друг друга они были готовы препираться бесконечно. Брат настаивал, чтобы мерили честно, без причесок и каблуков, но сестры отказывались лишиться этих привилегий своего пола. Поэтому молодой человек потерпел поражение и был признан самым низкорослым, хоть он и жаловался всем и каждому на несправедливость такого вердикта.

После того, как это действо подошло к концу, юные леди принялись бесцеремонно изучать мое платье и расспрашивать меня о нем.

– Это, никак, фартук[40] вашей собственной работы, мисс? Но эти узоры веточками нынче не в моде. Не сочтите за дерзость, почем вы брали такой люстрин? Вы сами шьете себе чепцы, мисс?

Они задавали эти и множество других вопросов, равно занимательных и уместных.

Затем они спросили, как мне нравится Лондон и не покажется ли мне деревня крайне скучным местом по возвращении.

– Мисс должна постараться заполучить хорошего мужа, –  изрек мистер Брэнгтон. –  Тогда она сможет остаться жить здесь.

Далее речь зашла о достопримечательностях и увеселениях, или точнее –  о театрах, ведь никаких иных Брэнгтоны не знали, а также о достоинствах и недостатках всех актеров и актрис. Брэнгтон-младший главенствовал в разговоре и, по-видимому, был в этой теме весьма сведущ. Но как же я