Эвелина, или История вступления юной леди в свет - Фанни Берни

в Лондоне, лишь он, на мой взгляд, этого достоин. Иногда мне представляется, что, когда юность лорда Орвилла пройдет, его живость умерится, он удалится от светской жизни и, возможно, станет похож на того, кого я люблю и уважаю больше всех. Его приветливость, вежливость и скромность в настоящем обещают обернуться благодушием, достоинством и добротой в будущем. Но довольно об этом.

Когда лорд Орвилл ушел –  а он пробыл совсем недолго –  я стала крайне неохотно собираться к мадам Дюваль, но миссис Мирван предложила капитану пригласить ее на обед на Куин-Энн-стрит. Капитан с готовностью согласился, потому что, по его словам, хотел спросить мадам Дюваль, как поживает ее платье лионского шелка.

Приглашение принято, и мы ждем ее с минуты на минуту. По мне так очень странно, что женщина –  полновластная хозяйка своего времени, денег и действий –  добровольно становится мишенью для грубости человека, который нимало не скрывает, что намерен поразвлечься за ее счет. Хотя у нее очень мало знакомых, наверное, она просто не знает, чем себя занять.

Как я безмерно обязана миссис Мирван, которая готова терпеть столько неудобств, лишь бы я была счастлива! Каждый спор, затеваемый ее недостойным супругом, огорчает и смущает ее. Я настолько хорошо понимаю это, что даже умоляла миссис Мирван не посылать за мадам Дюваль, но, по ее словам, ей невыносима самая мысль о том, что, пока я в городе, я безотлучно буду при бабушке. Она бы не могла отнестись ко мне с большей добротой, даже если приходилась бы вам дочерью.

Письмо XIX

Эвелина –  в продолжение. Утро субботы, 16 апреля

Мадам Дюваль прибыла в сопровождении месье Дюбуа. Удивляюсь, что она решила ввести его в дом, где ему настолько не рады. И в самом деле, странно, что они все время вместе. Хотя, наверное, я бы не придала этому значения, если бы не постоянные шуточки капитана Мирвана о кавалере моей бабушки.

Миссис Мирван приняла обоих гостей с ее обычной любезностью, но капитан тут же рьяно атаковал мадам Дюваль, заявив:

– Ну, мадам, раз уж вы заграничная штучка, расскажите-ка мне: что вам понравилось больше –  теплый предбанник в Ранела или холодная ванна, в которую вы угодили после? Хотя, уверяю вас, вы выглядите так хорошо, что я порекомендовал бы вам окунуться еще разок.

– Ma foi, сэр, –  вскричала мадам Дюваль, –  никто не просил ваших советов, так что придержите их при себе, к тому же это совсем не весело: забрызгаться, простудиться и испортить всю одежду, что бы вы об этом ни думали.

– Забрызгаться, скажете тоже! Да вы чуть не с головой макнулись! Ну-ну, не скромничайте, не стоит портить хорошую историю. Вы сами знаете, на вас нитки сухой не было. Ей-богу, вспомнить без смеха не могу! Бедная несчастная благородная дама в замызганном платье! И при ней горемычный мусье француз, ни дать ни взять –  дохлая крыса из сточной канавы!

– Чем больше нам досталось, тем хуже поступили вы, что не помогли нам: вы тут же смекнули, где мы, ведь пока барахталась в грязи, я совершенно точно слыхала, как вы давитесь от смеха. Чего доброго, вы сами нас и опрокинули, ведь месье Дюбуа уверяет, что его с силой толкнули, иначе он не упал бы.

Капитан рассмеялся так безудержно, что в мою душу действительно закралось сомнение, а так ли он невиновен, хоть он и решительно отрицал свою причастность.

– Так что же, –  продолжала мадам Дюваль, –  ежели вы нас не толкали, то почему не пришли на помощь?

– Кто, я? Вы что, думаете, я бы забыл, что я англичанин –  грязный, отвратительный англичанин?

– Хорошо, сэр, очень хорошо! Но я была дурой, что ждала от вас чего-то лучшего, ну да вы себе верны: вы хотели вышвырнуть меня из окна экипажа в первый же день, как мы встретились. Но я никогда больше не поеду в Ранела с вами, так и знайте! Небось если бы лошади понеслись на меня, пока я валялась в грязной луже, вы бы и пальцем не пошевелили, чтобы спасти меня!

– Господи, разумеется, нет, сударыня, ни за что на свете! Мне слишком хорошо известно ваше мнение о нашей нации, чтобы оскорбить вас предположением, будто французу, вашему заступнику, понадобилась бы моя помощь! Или вы думали, что я и этот мусье поменялись местами: он-де кинул вас в грязь, а я стану помогать из нее выбираться? Ха-ха-ха!

– Очень хорошо, сэр, продолжайте смеяться, это вполне в вашем духе. И все же, если бы месье Дюбуа сам не упал, ни в чьей помощи я не нуждалась бы!

– О, клянусь, мадам, моей помощи вы в жизни не дождались бы. Уж я-то держался от вас подальше. А что до того, что вы слегка окунулись, то вы с мусье промеж себя сами все уладили, а мое дело –  сторона.

– Что же, вы хотите внушить мне мысль, будто месье Дюбуа нарочно сыграл со мной злую шутку?

– Нарочно! Конечно да, а кто-то в этом сомневается? Вы думаете, француз мог бы допустить оплошность? Вот будь он неуклюжим английским парнем, это могло бы произойти и случайно. Но тогда какого черта французы скачут и прыгают с танцмейстерами, ежели не способны устоять на ногах?

В разгар этой перепалки появился сэр Клемент Уиллоби. Он входит в дом свободно, с видом старого знакомого, и эта его непринужденность, которая поражает меня, крайне нравится капитану. В самом деле, сэр Клемент, кажется, успешно изучил нрав хозяина со всеми его причудами.

Сердечно поприветствовав гостя, капитан сказал:

– Вы пришли как раз вовремя, мальчик мой, чтобы рассудить небольшой спор между этой дамой и мной. Вообразите, она пытается убедить меня, будто вовсе не в восторге от того, что мусье давеча макнул ее в лужу.

– Я бы предположил, –  отвечал сэр Клемент со всей серьезностью, –  что дружба между этой леди и джентльменом убережет их от поступков, которые могли бы быть неприятны кому-то из них. Но, возможно, они не обсудили распорядка водных процедур заранее. В таком случае джентльмен, признаюсь, повинен в небрежении. Ведь, по моему скромному мнению, ему следовало для начала спросить у леди, предпочитает ли она землю потверже или помягче, прежде чем уронить ее.

– Очень хорошо, джентльмены, очень хорошо! –  воскликнула мадам Дюваль. –  Вы можете ссорить нас сколько угодно. Но вам меня не одурачить –  я не настолько глупа! Так что довольно, я вижу вас насквозь!

Месье Дюбуа, который едва понимал, о чем идет речь, торжественно