Сын часовщика - Марко Бальцано

не хотел, чтобы при обыске нашли хоть что-то. После ограбления одной семьи я теперь и сам избивал тех, кто пытался спрятать под одеждой хотя бы монету. Если бы меня остановили, я заговорил бы по-словенски и попытался отвлечь их историей о матери.

Первый отряд партизан я встретил у Жминя. Они перекрыли грунтовую дорогу. Я крутанул руль, уперся ногами в землю, чтобы не упасть в траву, и, резко нажав на газ, умудрился на полной скорости развернуться. Мне в спину угодил камень, у плеча прожужжала пуля, но поворот скоро вывел меня из зоны обстрела. На мне не было черной рубашки, и я никогда не бывал в тех краях, но, видимо, мое лицо было им знакомо. Или они стреляли просто потому, что поняли – я итальянец. Итальянец, значит, фашист.

Не проехав и километра, я увидел вдали еще один отряд партизан с винтовками за плечами. Вооруженные, горящие жаждой мести, они стояли на перекрестках троп и у обочин канав. Не сводили с меня глаз. Распевали песни на диалекте, который я в панике едва понимал, стреляли в воздух. Я огляделся и свернул на дорогу, где, как надеялся, не будет других отрядов. Сбавил скорость, чтобы не выглядеть беглецом, но вскоре снова пришлось ускориться и начать петлять: они были повсюду. Они разрушали дороги и перекрывали проходы. Скоро окрестности Фиуме, Пола и Триеста станут изолированными зонами, тюрьмами под открытым небом для итальянцев. Немцы не увидят резни, которая там развернется.

Тем временем солнце, окрасившись в цвет вина, начало садиться, а я все кружил без цели, пленник этого лабиринта. Я снова увидел темное море, рвущееся о скалы, когда бензин уже кончался. Глядя на волны, я поклялся себе, что ноги моей больше не будет в этих местах. На коже выступил липкий холодный пот, руки дрожали. Я никогда еще не был так напуган.

Много дней я вспоминал лица партизан. Детские и злые. Заостренные черты и убийственные взгляды. После перемирия итальянцы пустились бежать, бросая технику и оружие, которое словенцы и хорваты тут же подобрали, чтобы отбить деревни, двадцать лет удерживаемые нами, фашистами, с помощью касторки и дубинок. Их флаги закрыли старые приказы, предписывающие говорить по-итальянски. Жалкие деревушки, где я избивал и грабил священников и детей, матерей и дочерей, батраков и старост, снова стали их домом. Каждый отмечает свои границы кровью другого.

Три

Каждый день в город приходили вести о пожарах в архивах и муниципалитетах. Словенцы и хорваты жгли все подряд – на их земле не должно было остаться следов итальянского присутствия, да и самих итальянцев тоже. Я вспоминал, как отец Тонетти называл их тараканами и любил пугать мотоциклом. Я не чувствовал ни раскаяния, ни жалости, но и сам не понимал, зачем совершал эти насилия.

– Пазин горит, – сказал отец однажды вечером. – Хорошо, что мы живем в городе, иначе тебя бы уже убили. И даже оплакать твою смерть было бы непросто.

– Нужно еще постараться, чтобы прикончить Маттиа Грегори, – попытался пошутить я.

Он сел за стол чинить наручные часы, а я ушел в свою комнату. Через несколько минут он дважды позвал меня.

– Я попросил подойти, не заставляй меня вставать, у меня сегодня нога болит, – проворчал он, тяжело дыша.

– Значит, будет дождь.

– Допей это вино, мне уже не хочется.

Я залпом осушил бокал.

– Больше не езди в Истрию, обещай мне.

– Она еще жива?

– Кто?

– Моя мать.

Он молчал.

– Хотя бы скажи, жива ли она.

Он заколебался, потом еле слышно прошептал:

– Надеюсь, что да.

Люди исчезали каждый день, и больше о них ничего не слышали. Все так боялись, что их вытащат из дома и жестоко расправятся, что искали защиты у нацистов. Триест был оккупирован и управлялся СС: всеми сторонами жизни города распоряжался комиссар Райнер. Его приказы шли прямиком на площадь Обердан, где разместилось командование вермахта и гестапо – и где для меня больше двадцати лет назад все и началось.

Днем я видел, как какие-то триестинцы заходят в дом номер шесть. Выходили они уверенными и приободренными, поднимали воротники, если дула бора, держались за столбы и веревки, чтобы не упасть. Как только ветер стихал, они спешили свернуть вглубь улиц. Скоро должна была наступить очередная военная зима, и все словно вернулось на круги своя. Ненависть, мать, диктатура. Все оставалось прежним, но в зеркале я видел другого человека – постаревшего, исхудавшего от усталости и голода, которые не проходили ни после сна, ни после еды. Глаза я теперь всегда держал полуприкрытыми, Нанни говорил, я похож на хищную птицу. Только кожа оставалась гладкой, будто ее ничто не могло испортить. Порой мне казалось, что покой ждал на расстоянии вытянутой руки – дом, работа, – а я всеми силами старался его разрушить. Какая-то новая лень заставляла меня откладывать даже мысли о работе. Я вернусь на черный рынок, только когда деньги совсем закончатся.

Вечером, если не шел гулять по молу, я садился рядом с отцом и старался разобраться в его ремесле. Я докажу ему, на что способен. Я верну себе обслуживание городских часов, обновлю лавку, начну продавать другие мелкие товары и заживу как барин.

Я моментально нарушил свое обещание. И вернулся в Истрию спустя всего несколько дней после того, как на глазах отца осушил бокал с его недопитым вином. Добрался до Каройбы. Поехал, потому что получил записку. Без марки, кто-то оставил ее под дверью на мое имя:

– Ты наверняка меня помнишь. Ты умирал в канаве, когда показал мне фото своей матери. Я могу помочь.

Та старуха, что сидела у моего тела, когда я был при смерти, наверняка едва умела читать, не то что писать письма. Фашистов, приходивших терроризировать ее деревню, она видела десятки – зачем ей помогать именно мне? Это была ловушка, но что мне было терять? Разве не лучший конец – оставить часовщику письмо, отправиться в логово льва, дать себя пытать и убить, лишь бы наконец встретить мать? Может, я нашел бы и ее среди врагов, среди своих же убийц, и увидел бы ее лицо, когда она произнесет мое имя и мой приговор. «Маттиа» – этого было бы достаточно. Потом она взяла бы меня за руку и подвела к краю фойбы[23], где я, с сердцем, полным неведомого ранее мира и покоя, ждал бы выстрела, который столкнет меня на дно.

Я поехал, но ничего не сказал отцу, не оставил даже записки. Это только ввергло бы его в отчаяние.