Сын часовщика - Марко Бальцано

Я оставил мотоцикл за сараем. Пешком вошел в деревню. Услышал хриплый, суровый голос:

– Этот трибунал объявляет вас врагами народа, – провозгласил мужчина лет шестидесяти со свалявшейся белой бородой, поднимаясь с расшатанного стула.

Вокруг него, перешептываясь, толпились человек десять, потом он механически повторил:

– Этот трибунал объявляет вас врагами народа.

Их гротескное собрание походило на спектакль, но вскоре после приговора раздались выстрелы. Людей расстреливали у стены сарая, переделанного в тюрьму, и изнутри выходили партизаны, толкая телеги с еще теплыми трупами: мужчины со связанными руками, изуродованные ночными пытками, лица, залитые кровью, волосы, прилипшие ко лбу. Кое-кто из крестьян рвался помогать казнить, другие смотрели с каменными лицами. Среди зрителей были и дети. Я чувствовал, как мое лицо холодеет, тело деревенеет, глаза расширяются. Дыхание сбилось, сердце колотилось в груди.

Инстинктивно я попытался сбежать, но вокруг уже собрались партизаны, окружили меня. Остальные двинулись разгружать телеги. Они сбрасывали тела в ямы, будто мусор, – как веками делалось в этих пустынных землях. Они уменьшались, удаляясь к горизонту, сменяя друг друга. Ходили туда-обратно быстро, без признаков усталости на лицах. Нервы не выдерживали. Я дрожал. На верхушке последней кучи лежало тело женщины с раздвинутыми ногами и десятками порезов на бедрах. Меня вырвало, я даже не успел нагнуться. Холодный пот. Неостановимая дрожь, как какая-то жуткая болезнь, сотрясала каждую клетку моего тела.

Один из банды партизан, лет двадцати, спросил, зачем я пришел.

– Мне сказали, что здесь моя мать, – ответил я, на секунду придя в себя, размахивая запиской.

Тут же появилась старуха. Еще сильнее постаревшая. Морщины, казалось, прорезали даже белки ее глаз и спускались, как вены, к грязным ногтям. Двигалась она медленно.

– Я пришел, чтобы меня убили, ты довольна?

Она кивнула, велела идти за ней.

Мы присоединились к процессии. Некоторые приговоренные были еще живы и шли под конвоем. Я узнал горицийского чиновника.

– Вы правда убьете меня? – спросил я старуху.

Она не слушала. Ее взгляд был прикован к этой группе несчастных и их палачей.

– Дай воды, мне плохо.

– Шагай и держи голову прямо.

Я не заметил, как заплакал, глядя на тела двух юношей, их головы, торчащие из телеги и подпрыгивающие на ухабах. И на эту изуродованную, обезображенную женщину, которую смерть навсегда оставила в таком жутком состоянии. Один осужденный упал, идущий за ним следом с трудом помог ему подняться.

Старуха продолжала кивать, с гордостью повторяя, что все ее дети – партизаны-коммунисты. Небо было глянцевым, с полей поднимался пар. Густой туман затруднял дыхание, ноги спотыкались о тяжелые комья земли. Вокруг не было больше ни полей, ни домов. Только окутывающая все пелена тумана.

– Здесь больше ста метров глубины, – сказала она у обрыва, затем кивнула двоим, которые тут же схватили меня за руки.

Меня потащили, я кричал «нет!», закрыв глаза, сопротивляясь из последних сил. В сантиметре от края меня поставили на ноги, схватили за горло.

– Смотри, ублюдок, – приказали они, наклоняя меня вперед.

Я повиновался против воли, и, глядя в эту пропасть, из которой несло падалью и проклятием, я уже не чувствовал себя живым.

Меня положили на землю без сознания. Я очнулся от пощечин, старуха сидела рядом, как в тот день. Я снова закричал, но это были слабые, заглушенные рыданиями вопли.

– Не убивайте меня! – простонал я, закрыв глаза, дергая ногами от страха перед болью, а не смертью.

Кулак ударил меня в лицо. Кровь потекла из носа, но я не чувствовал боли. Старуха велела вытереть слезы и кровь, чтобы я мог видеть.

– Ты должен молчать и продолжать смотреть, Малыш.

Небо стало фиолетовым. Меня снова подвели к краю фойбы, где за это время выстроили новых осужденных. Снова схватили за горло. Воцарилась тишина, даже ветер стих. Небольшой расстрельный отряд стреляет одновременно в грудь и лоб. Струйки крови летят вперед, пока жертвы падают на спину. Звук ломающихся костей – резкий и приглушенный. Я вижу череп, который отскакивает и разбивается о темные, влажные стены карстовой воронки. В этот ли момент кончается агония? Или длится еще несколько бесконечных мгновений? Когда умираешь, чувствуешь ли полет, тьму, крах?

– Хватит! – повторяю я в ужасе, но не могу отвести взгляд. – Хватит!

– То, что ты видишь, – дело рук твоих и таких, как ты.

– Я просто хотел найти мать.

– Ты будешь смотреть до ночи. И не будет тебе больше покоя.

Привозят новых мертвецов. Одни одетые, другие голые. Все изувечены пытками. Все похожи друг на друга. Они умирали во второй раз под этот звук ломающихся костей, от которого меня корежит.

Старуха пила вино и кивала после каждого глотка. Партизаны принесли ей тарелку поленты, которую она ела беззубым ртом, не отрывая взгляда от другой, черной пасти, поглощающей мужчин и женщин.

– Отпустите меня.

– Только после того, как мы сбросим в фойбу бомбы. Чтобы ни от кого из вас не осталось и следа.

– Думал, тебе все сойдет с рук, да, Малыш?

– Да.

– А как же все зло, что ты сотворил?

– Порой мне казалось, что я свободен. Что все содеянное стерла сама История.

Четыре

Кораблестроители, судовладельцы, банкиры, страховщики. Все наперебой спешили на поклон к начальнику штаб-квартиры СС, которая быстро расправилась с остатками фашистской администрации. Если у них была возможность унизить нас, обращаться с нами, фашистами, как со слугами, они никогда не сдерживались. Именно поэтому я держался подальше от товарищей, пытавшихся объединиться в Социальную республику: с них и раньше нечего было взять, а теперь и подавно.

На первый взгляд, жизнь продолжалась как прежде. Террор славянских большевиков был жестоким, но недолгим, ужас перед их бездонными ямами больше не тревожил сны триестинцев, но город был полностью порабощен. Префект и подеста поддерживали нацистов под предлогом защиты граждан. Никто не осмеливался противостоять этой адской машине, двигавшейся к своим мистическим целям, сметая все на своем пути.

Однажды утром я тоже зашел в комендатуру СС. Сухой снег скользил по изогнутым ветвям деревьев, а тот, что падал на меня, примерзал к пальто.

– Хочу помочь, предложить свои услуги, – говорил я военным, которых встречал в коридорах.

Куда делись итальянские бюрократы и австрофилы, управлявшие городом столько лет? Даже запах, стоящий в вестибюлях и коридорах, был другим – пахло не пылью и бумагой, а соляркой и грязными мундирами.

Был уже почти обед, когда меня принял один эсэсовец. Он сидел за старинным письменным столом с непринужденностью